«Он наш, ашхабадский!». Вспоминая Леонида Филатова

Владимир ЗАРЕМБО

Туркменистан всегда был краем открытости, гостеприимства и дружелюбия. На этой земле родились или жили замечательные люди, чьи имена с гордостью произносят туркменистанцы. Это выдающийся физик, учёный-химик Борис Михайлович Козырев, народная артистка СССР Метаксия Миграновна Симонян, народный артист СССР Аждар Муталиб оглы Ибрагимов, знаменитый оперный композитор Сергей Артемьевич Баласанян, врач-нейрохирург, лауреат премии им. Бурденко Галина Сергеевна Шаталова и многие другие, оставившие свой добрый след в истории нашей страны.

И, конечно же, как не вспомнить нашего земляка Леонида Филатова. Когда в разговоре речь заходит о нём, я со скромной гордостью объявляю: « Между прочим, он наш, ашхабадский». И не было случая, чтобы кто-то недоумённо спросил: «Это который Филатов?»

Те, кто не знают его как Поэта и Сказочника знают как Артиста. Кто не знает как Артиста — знают как Ведущего телепередачи «Чтобы помнили». Но в основном людям известны все  его ипостаси — Поэта, Артиста, Сценариста, Режиссёра, Телеведущего. К этому можно добавить еще одну и очень важную грань — он мужественный Человек.

Впервые я услышал о Леониде Филатове, в далёком 1969 году.  Я оканчивал десятый класс, мечтал стать журналистом и всё свободное время, вместе с тремя приятелями-одногодками,  тоже фанатиками репортажей и очерков, проводил в редакции молодёжной газеты «Комсомолец Туркменистана», сочиняя небольшие информации и пропитываясь журналистским духом…

Мы старались если не во всём, то во многом походить на окружавших нас старых газетных волков. «Волкам» было лет по двадцать пять с небольшим, но для нас, газетных юнцов, они были небожителями, героями, романтиками.  Они мотались по Каракумам «ради нескольких строчек в газете», публиковали репортажи, рассказы, очерки, стихи, крепко дружили, красиво влюблялись. Они не просто вместе работали, они – ЖИЛИ. Девизом было четверостишие:

Мне говорят: старайся жить попроще,

Не взваливай забот не по-плечу.

Пускай живут попроще только мощи.

Я – Человек, я сложно жить хочу.

Однажды  в разговоре, кто-то упомянул фамилию Филатов, и я спросил: а кто это?

– Ты про Таганку слышал?-  спросили уже спросили меня.

Разумеется, я слышал о Таганке, знал, что там играет Высоцкий, что нужно выстоять пару ночей за билетами чтобы попасть в театр, но Филатов до того времени как-то не был на слуху.

Мне объяснили, что Лёня Филатов наш, ашхабадец, хотя родился Казани, в семье геолога. В начале 50-х годов семья переехала в Ашхабад. Лёня учился  в школе № 6, участвовал в школьном драмкружке, и, к тому же писал рецензии на театральные спектакли. Рецензии публиковались в молодёжной газете, вскоре там же появились первые стихи, которые сразу привлекли внимание читателей.

В редакционном архиве я разыскал пожелтевшие от времени подшивки с его стихами. Они поразили меня необычной для 15-16 летнего паренька серьёзностью, зрелостью, глубиной чувств. Некоторые мои приятели, да и я сам пытались сочинять стихи, но кроме рифмованных строк про родную природу и душераздирающие страсти, где любовь и кровь были неразлучны как марксизм с ленинизмом, ничего не получалось. Я не видел и не знал то, о чём хотел рассказать, он – говорил о том, что прочувствовал, что волновало, заставляло задуматься. Это была хорошая лирика. Каждое стихотворение – маленькое открытие жизни. Одно почему-то запомнилось больше других. В нем рассказывалось о дирижере оркестра, которого во время выступления сразил инфаркт. Дирижер на глазах у публики упал в оркестровую яму, и уже теряя сознание всё равно продолжал «взмахивать и взмахивать руками, пытаясь дирижировать финал».

Окончив школу,  Лёня уехал в Москву, поступил в Щукинское театральное училище, и сейчас работает на Таганке, играет в одних спектаклях с Высоцким. И по-прежнему пишет стихи и песни, которые ходят по Москве.

Первая встреча состоялась в октябре 1969 года. Тёплая, сухая, акварельно- прозрачная ашхабадская осень. Филатов приехал в Ашхабад навестить родителей и друзей. В один из дней он появился в редакции «Комсомольца Туркменистана» Так вот какой он легендарный Филатов — среднего роста, худощавый, усатый, с живыми лукавыми глазами. Он чем-то походил на Лермонтова, если бы не бретерский нос Сирано де Бержерака, расплющенный, как мне потом сказали, в одной из школьных драк.

Тут же  был собран импровизированный стол и пошли-поехали разговоры, затянувшиеся далеко за полночь. О чём? О Таганке, о Высоцком, о  настоящих и будущих ролях, о поэзии.  О том, как готовится спектакль «Товарищ, верь!», посвященный Пушкину. Кстати, тогда я впервые узнал, что Александр Сергеевич, оказывается, был далеко не однолюб, и чудных мгновений знавал немало.

Филатову было 23 года. Еще не была написана сказка про Федота-стрельца, сделавшая автора знаменитым, не было «Экипажа», «Сукиных детей», пародий, пьес, сценариев, сборников стихов, не было тяжелой, мучительной болезни, которая поставила его на грань между жизнью и смертью. А были молодость, сумасшедшая, яростная любовь к жизни, к своему делу и безудержное желание рассказать всем об этой любви.

С тех пор прошло тридцать лет. За эти годы Леонид Филатов стал народным артистом России, лауреатом государственной премии России, лауреатом премии «Триумф», обладателем специального приза «ТЭФИ» от российской телевизионной академии, автором около десятка сборников стихов, сценариев, пьес. В 1993 году с ним случилось несчастье. Многие тогда обратили внимание, что одна из любимых телепередач «Чтобы помнили», которая рассказывала о судьбе забытых актёров прошлых лет, и которую  вёл Леонид Филатов, на несколько месяцев пропала из телевизионного эфира.

Потом появилась вновь. Однако зрители не могли не заметить, что с Филатовым произошла большая перемена: он сильно похудел и говорил с трудом. Леонид Алексеевич перенёс тяжёлый инсульт. Четыре раза врачи-реаниматологи буквально вытаскивали его с того света. Когда немного поправился, снова стал вести передачу. Но в октябре 1997 года здоровье опять резко ухудшилось, и тогда Филатову сделали операцию по пересадке почки.

1999 год. Октябрь. В  Москве стоят неправдоподобные, сухие, тёплые солнечные дни запоздавшего бабьего лета, удивительно похожие на те, что были тогда, тридцать лет назад в Ашхабаде. Я приехал в столицу на две недели погостить. В Мосгорсправке узнал адрес и телефон Филатова. Звоню. Мне отвечают, что Леонида Алексеевича сейчас нет в Москве, он отдыхает в Барвихе. Звоню туда. Трубку взяла жена Леонида Алексеевича Нина Шацкая.

«Даже не знаю, что вам ответить, — сказала она, когда я представился и попросил разрешения на встречу, — Лёня не очень хорошо себя чувствует. Впрочем, подождите, я его спрошу». «Лёня, — крикнула она в комнату, — тут товарищ из Ашхабада спрашивает, можно ли с тобой встретиться?» Слышу далёкий голос: «Конечно, конечно. Пригласи, пожалуйста». И снова Нина: «Хорошо, через несколько дней мы возвращаемся в Москву, приходите».

Купив возле театра на Таганке букет белых роз я спустился в сторону Москва-реки и вышел на Краснохолмскую набережную к большому дому, где живет Леонид Филатов.

Дверь открыла Маргарита. Нет, дверь открыла по-прежнему красивая Нина Шацкая, но для меня она осталась Маргаритой из старого таганкинского спектакля. Впрочем, она ею и была, ведь рядом с ней жил Мастер. «Только пожалуйста, не больше часа,- предупредила Нина-Маргарита,- Лёня очень устал после переезда. Кофе хотите?» Я кивнул и тут же из глубины комнаты услышал: «Нина, и мне кофе». «Лёня, а как давление?» «Ничего, нормально, сделай, пожалуйста, и мне» — из комнаты вышел Леонид Филатов. Ну, здравствуйте, Леонид Алексеевич!

Конечно, болезнь изменила его. Поседел, еще больше похудел, двигается не так бодро как раньше. Глаза… Нет, глаза не потухли, что обычно бывает, когда человек тяжело болен, просто взгляд обратился как бы вовнутрь себя. Но остались неизменными щетка гусарских усов и приплюснутый нос, достойный Сирано де Бержерака, если бы ему довелось побывать не на шпажных дуэлях, а на  кулачных поединках. Я напомнил ему о той ашхабадской встрече тридцать лет назад.

— Конечно, прекрасно помню это старое милое здание редакции с щербатыми полами и никогда не закрывающимися дверьми, — улыбнулся Филатов. – Пацаном я носил туда свои вирши. Тогда многие писали стихи. А я ещё и  рецензии сочинял на театральные постановки. Критиковал слабые спектакли, прославлял хорошие. Ну и актёрам иногда доставалось, если играли вполсилы. Сейчас об этом страшно вспомнить. Молодость зачастую бывает безжалостной, юношеский максимализм не признаёт авторитетов. Время тогда было подходящее – послесталинская оттепель, свежий воздух свободы, пора больших надежд. Я очень благодарен тому времени. Лучше расскажи, как поживает Ашхабад. Я так давно там не был. Изменился, наверное?

— Изменился, Леонид Алексеевич, сильно изменился. Вы его теперь, пожалуй, не узнаете. Но школа, в которой вы учились, осталась всё такой же.

— Да… Родной Ашхабад… Прекрасное было время – детство, юность, первая любовь, первые стихи.

— А каким Вы запомнили Ашхабад?

— Прежде всего, тёплым, солнечным и глубоко интернациональным. Ещё запомнились большие арыки, в которых всегда текла прохладная вода… Видишь, стихами заговорил. В детстве мы любили в них купаться. Иногда я закрываю глаза, и путешествую по ашхабадским улицам, ведь когда-то я знал их наизусть. А сколько раз исходил город из конца в конец – и не сосчитать. Когда перебрался в Москву, то часто приезжал в Ашхабад – здесь жили мои мама и отец, здесь были мои друзья. В Ашхабаде похоронен отец. Мама жила здесь до последнего, и переехала в Москву только когда я заболел, чтобы помогать Нине ухаживать за мной.

— Кто Ваши ашхабадские  друзья, Леонид Алексеевич?

— Это режиссёр Ренат Исмаилов, моя школьная учительница английского языка, журналист Эдуард Скляр, поэтесса Светлана Пименова,  режиссёр Курбан Чарыев, поэт Аннаберды Агабаев. Я им многим обязан. Не забываю друзей, и они помнят меня. Ашхабадцы звонят, приезжают, правда, уже всё реже. Как говорится «иных уж нет, а те – далече».

— Простите, что перебиваю,- сказала Нина Шацкая, готовившая на  кухне кофе, но не могу удержаться, чтобы не похвастать: одну из своих стихотворных комедий «Возмутитель спокойствия» — про Ходжу Насреддина, Лёня посвятил ашхабадцам. Вот какой там эпиграф: «Прекрасным людям моей ашхабадской юности, друзьям и учителям посвящается».

— Я вообще люблю восточную поэзию, и, в частности туркменскую, особенно стихи Аннаберды Агабаева. Это настоящий мастер. Переводы стихов и поэмы Аннаберды вошли в одну из моих книг.

— Кстати, Леонид Алексеевич, почему многие  Ваши ранние стихи не вошли ни в один сборник?

— Это было детство и детские стихи. Много мусора. Стихи были откровенно слабые. Предлагать их читателю я посчитал необязательным. Не будешь же всем объяснять, что они были написаны в ранней юности.

— Только в этом году у Вас вышло сразу две книги. Я понимаю, это очень трудно — писать, редактировать, пробивать, тем более, что здоровье уже не позволяет тратить столько сил и нервов. В  Барвихе Вы отдыхали от трудов праведных?

— Нет, писал. Последнее время я ничем другим не занимаюсь. В Барвихе я провел почти полгода и, кстати, эти две книги дописывались там. Последние несколько лет я делаю такие стихотворные пьесы, что называется «по мотивам». Правда, мотивов там почти не осталось, одна атрибутика. Так вышли народная комедия «Лисистрата» по Аристофану, авантюрная комедия «Возмутитель спокойствия» по роману Леонида Соловьева, трагический фарс «Опасный, опасный, очень опасный» по роману Шодерло де Лакло «Опасные связи» и другие.

— А что Вы сами читаете?

— Я читаю только то, что мне необходимо для дела, на другое просто не хватает времени. Ну и детективы, ведь я вагонный человек, привык мотаться по экспедициям,  по гостиницам. Это  не обременяет мои мозги и не унижает меня культурно: я понимаю, что есть такие книжки, которые я тоже могу написать.

-Что определяет Вашу работу: вдохновение, или чёткая установка на ежедневный труд?

— Опять-таки, по- разному. Никогда у меня не было принципа «ни дня без строчки», как у Юрия Олеши, который, кстати, сам написал только одну книжку. Правда, толстую. Но за всю жизнь. Были дни без строчки, и были годы без строчки. Писать – это ведь не выходить каждый день на службу. Иной раз я отчётливо вижу образ, слова складываются сами собой, только бы успеть дотянуться до бумаги. А в иные дни – пустота.

— И всё-таки именно в последние годы  одна за другой выходят книги, чего не было раньше. Насколько мне известно, до болезни в Вашем творческом багаже было всего несколько публикаций в периодических изданиях, да и то с огромной промежуточной дистанцией.

— Теперь я не работаю в театре, нет прежних шумных вечеринок и посиделок, гастролей и съёмок, появилось больше свободного времени и возможность задуматься о себе, о жизни, о том, что происходит вокруг и писать об этом. Не скажу, чтобы годы работы в театре были потерянным временем для творчества. Это были годы подготовки, накопления.

— Ваше пристрастие к сказкам, легендам, вообще к событиям давно минувших дней – с чего оно берёт начало?

— С детства. Мне кажется, сказка или любое другое притчевое произведение при минимуме сюжетных ходов и поворотов могут изменять мир. Взял, например, и превратился в кого-то, или построил дворец из воздуха.  Русский фольклор весь, как бы, паразитологический: Илья Муромец, пролежавший на печи тридцать лет, Иванушка-дурачок, который вообще ничего не делал и так далее, но зато в русских сказках Добро всегда торжествует.

Или взять мои драмы в стихах «Лисистрата», «Дон Кихот», «Маугли» и другие. Разные эпохи, разные персонажи, разные авторы. Я беру сюжет, но рассказываю историю по своему, как я её вижу. Сын меня спрашивает: «Папа, а зачем ты делаешь переложения?» Я отвечаю: «Дима, не произноси это гадкое слово. Какие переложения? Во-первых всё это было не в стихах, а в прозе, во-вторых я мало пользуюсь сюжетом, он для меня только отправная точка». Что поделаешь, если мне охота попутешествовать из эпохи в эпоху, из страны в страну. К тому же история человечества испытывается тремя-четырьмя десятками сюжетов. Грубо говоря, уже всё  давно придумано. Сюжет о Фаусте существовал задолго до Гёте, а об Отелло – задолго до Шекспира. О Дон Жуане писали Мольер, Байрон, Пушкин. Это бродячие сюжеты. Мне нравится, то, как это делал Гриша Горин в своих пьесах. Сюжет перемалывал полностью и мораль проводил иную, более глубокую, чем была заложена. Ну а если я это делаю в стихах, то почему бы и нет, если я это умею.

— Над чем Вы работаете сейчас?

—  Задумок много. Закончил писать «Пышку» по Мопассану. В стихах. Получилась такая фарсовая драма, слезливая, сентиментальная. Там есть, правда, смешные кусочки, но только кусочки, не более. Кстати, здесь я далеко от сюжета не отходил, персонажи все мопассановские и такие, как он хотел. Мне кажется, в стихах артисту легче существовать. Стихи — это больше графики, больше дисциплины. Кроме того, я должен выплатить долги, которые сам себе назначил, и закончить за полгода три пьесы. Это «Мечты юности Гёзы» по мотивам «Тиля Уленшпигеля», «Дон Кихот» и «Маугли». Есть и еще одна идея — сделать фонвизинского «Недоросля». Всё это будет, разумеется, в стихотворной форме.

— Вы печатаете на машинке, или пользуетесь компьютером?

— На машинке печатать никогда не умел. Пробовал, но не получилось. Я думаю быстрее, чем пишу. Есть компьютер – друзья подарили, но я им пока не овладел. Да, честно говоря, и не пытался. Пишу по старинке – ручкой или карандашом.

… В кухню по-хозяйски степенной, но в то же время осторожной походкой вошла пушистая белая кошка.  Она направилась ко мне, и доверчиво потёрлась о ногу.

— Как зовут вашего кота?

— Её зовут Анфиса Леонидовна Филатова, Лёнина дочка,- улыбаясь сказала Нина.

— Анфиса, девочка моя, иди сюда,- позвал кошку Анфисин папа. – Нина принесла её в дом, когда я заболел, и с тех пор она полноправный член семьи. Она очень ласковая, любит лежать рядом со мной, и когда гладишь её, то  и боль отступает. Словом, домашний доктор. – Филатов нагнулся и потрепал Анфису за ухо.

— Нина, Леонид Алексеевич сильный человек?

— Сильный,- не задумываясь, ответила жена.

— Слабый, — возразил муж.- Я слабый, но терпеливый.

— Каков Ваш главный жизненный принцип?

— Не знаю, не задумывался. Впрочем, жизненные принципы человека давно обозначены в заповедях, которых нужно придерживаться: не воруй, не убивай, не предавай.

— Вы по натуре реалист, или фаталист? Считаете, что человек может изменить свою судьбу, или всё, что с нами происходит, предопределено заранее?

— Я  человек верующий, и считаю, что все нити судьбы держит Бог. И если Главный Режиссёр захочет что-то поменять, он обязательно это сделает. Может быть то, что случилось со мной, результат того, что я где-то допустил ошибку, сделал что-то неправильно. Вот, например, мой ухаб болезней, причём с возможным смертельным исходом. Об этом я догадывался много лет и понимаю, что это не могло быть просто так. Видимо я нарушил какие-то правила, и Господь поправил меня таким вот внятным образом. Это может быть наказание, а, может и испытание.

— Как Вы думаете, почему вам было ниспослано такое жестокое испытание, несовместимое с заслугами?

— Человек никогда не должен считать, что он что-то из себя представляет. Я грешил, как все нормальные люди. Не знаю, может быть, слишком увлёкся как бы клоунской деятельностью, а миссия у меня другая, вот и поправили в этом смысле.

— Какая миссия? Писать?

— Ну, конечно! Писать, думать. А когда ты каждый день занят в одних и тех же спектаклях… Конечно, служение театру – это прекрасно, но в итоге служишь чужой репутации, а не себе. Актёрство – это не авторская профессия, а такая… автономная. Вот теперь я сижу дома, ни от кого не завишу, что захотел, то и придумал. Жаль только, что силы уже не те.

— Вы всегда были верующим человеком, или вера пришла к Вам во время болезни?

— Нет, каждый человек идёт к этому долго. Вначале, на каком-то этапе ты начинаешь подозревать, что Бог – это не миф и не легенда, что мир не может существовать без некоего высшего начала, что есть нечто, организующее всё сущее.

— Вы часто посещаете церковь?

— Я не хожу ни в какую церковь. У меня есть духовник, он приезжает причастить меня, исповедовать. Это очень толковый человек, с ним можно говорить на любые темы. По профессии он врач-терапевт, в религию ушёл сознательно, в зрелом возрасте. Кстати, я ведь сам крестился только в тридцать три года… После смерти Володи Высоцкого надел я чистую белую рубашку и пошёл в церковь вместе с одним знакомым, который стал моим крёстным. Не скажу, чтобы было какое-то просветление. Нет, ничего я не понял к тому времени в этом обряде. Был там молодой поп, который крестил, и попутно меня интервьюировал: «А в каком фильме вы сейчас снимаетесь? А какая у вас сейчас роль на Таганке?» Так и хотелось сказать: ну сделай хотя бы вид некой торжественности! И к тому же в церкви стояли два гроба: тут тебе крещение, тут и отпевание. Говорят, Бога чувствуешь, когда пришла беда, когда возникает ситуация, что не на кого и не на что надеяться. Вот тогда ты вызываешь его на разговор. И хотя он тебе ничего не объясняет, но создаётся ощущение покоя и начинаешь понимать, что если даже ты уйдёшь, то не насовсем.

— Останется душа?

— А как же! Любая религия предполагает бессмертие души. Любой души – и большой и малой. Лишь бы она была.

— Какое качество Вы больше всего цените в людях?

— Предсказуемость, чувство собственного достоинства, надёжность.  А надёжность включает в себя и порядочность, и честь и твёрдость. Жизнь без испытаний и сопротивлений невозможна, но когда рядом с тобой человек, на которого ты можешь положиться, то и боль не так страшна, и жизнь не кажется такой суровой.

— Леонид Алексеевич, много лет я впервые услышал Ваши великолепные, остроумные пародии на Евтушенко, Вознесенского, Рождественского, Ахмадулину, Окуджаву, Друнину. Пародию на Расула Гамзатова «У нас в ауле есть такой обычай…» помню наизусть до сих пор. Не обижались ли на Вас объекты пародий?

— Нет, чего обижаться. Это со стороны кажется, что пародия вещь обидная. Напротив, это лишний раз поклон. Если на тебя делают пародию, выходит ты что-то значишь. Пародии ведь делаются не на всех. Это только покойный Саша Иванов пародировал через одного, но разве всех графоманов в России таким образом почтишь? Пародии пишутся на тех, кого можно на слух узнать. Произнёс строку и сразу ясно — это Вознесенский, а это Михалков.

—  Леонид Алексеевич, фильм «Экипаж» принёс Вам всенародную славу. Но я знаю, что одной из лучших своих ролей Вы считаете роль бандита в фильме «Грачи». Не потому ли, что в маленьком эпизоде Вы показали, как в своё время начинались ашхабадские школьные драки? Ашхабадские зрители хохотали, когда Ваш герой, провоцируя соперника на драку, толкает его растопыренными пальцами в грудь и гнусавым голосом спрашивает: «Ты на кого тянешь? На кого тянешь, я говорю?» Это был чисто наш колорит.

—  Вы угадали. Эта история моей боевой юности. Почти все школьные годы мы дрались, проверяя друг друга на прочность,  умение постоять за себя, отвоевать право быть независимым. Дрались не потому, что имели претензии друг к другу. Просто накопившейся энергии требовался выход, а лучшее средство для мальчишек выплеснуть эмоции – помахать кулаками.  Начиналось всё с  прелюдии.  Подходит  к тебе вплотную пацан, и, скорчив такую ужасную гримасу, от которой у тебя должны отняться руки и ноги, зашевелиться волосы на голове, кровь застыть в жилах  и вообще пропасть всякое желание жить,  произносит условную, абсолютно бессмысленную  фразу, которая должна подтвердить  агрессивность его намерений: «Ара, ты на кого тянешь?»

Если ты не робкого десятка и догадываешься,  что за этим  последует, то сразу даёшь задире хорошую плюху, дабы остудить его горячую голову. Пока он пытается сообразить, как поступить дальше, нужно отправить ещё один привет. Главное, чтобы они были быстрыми, как молнии, и весомыми, как слова директора школы.  Далее сценарий развивается по двум путям: либо забияка отказывается от своих планов, понимая, что не на того нарвался, либо продолжает лезть на рожон. В этом случае затевается потасовка, которая и определит победителя.

Если же на вопрос «на кого тянешь?» ты робко и мягко пытаешься объяснить товарищу, что ты ни на кого не тянул, не тянешь и тянуть не собираешься, значит быть тебе битым.  К тебе не за дискуссией пришли. Достаточно было один раз не дать себя в обиду, и к тебе больше не приставали. В одной из таких драк мне и сломали нос. Эту картинку я и перенёс на экран.

—  Хочется спросить о судьбе фильма по Вашему сценарию «Свобода или смерть». Он так и остался незавершённым. Будете его заканчивать?

— Теперь уже нет. Беда в том, что я там выступал в главной роли. В инвалидной коляске я мог бы закончить его как режиссёр, если бы сам не появлялся в кадре. Жаль, что не получилось, ведь большая часть картины была снята. К тому же кто-то умер, главная актриса уехала в Австрию, стала баронессой. Не выписывать же баронессу из Австрии! Сейчас я написал другой сценарий, который называется «Бесаме».

— О чём он, если не секрет?

— О любви. О любви сумасшедшей, о такой, какой не бывает.

— Леонид Алексеевич, я восхищаюсь и завидую Вашей активности. Несмотря на такие тяжкие испытания, Вы не сдаетесь, работаете, боретесь, хотя многие в подобной ситуации опускают руки, теряют волю к жизни и заявляют: всё, я инвалид, платите мне пенсию, а я буду лежать и ничего не делать.

— Ну, на нашу пенсию не очень-то проживёшь. А если не хочешь жить — вбивай крюк в потолок. Пять лет я провел, как говорят врачи, ближе к смерти. Я люблю жизнь, но не хочу, чтобы ко мне относились с сочувствием и жалостью, как к калеке. Хочу, чтобы меня воспринимали как нормального человека, хотя понимаю, что это уже трудно сделать. Но сегодня я ближе к жизни, чем наоборот. Сейчас я еще не в лучшем виде, но, слава Богу, он не отнял у меня разум. Это главное. Как сказал Пушкин «Не дай мне Бог сойти с ума…» Самое жуткое, что может быть — это жить без башки.

-Леонид Алексеевич, ашхабадцы помнят Вас. Что бы Вы хотели пожелать им?

— Я бы сам с большим удовольствием побывал в Ашхабаде, ещё раз прошёлся бы по его улицам, навестил родные места, но здоровье вряд ли позволит. Я сейчас передвигаюсь только в инвалидной коляске. Так что поклонитесь за меня Ашхабаду. А родным моим ашхабадцам я от всей души желаю  добра, мира и счастья. Ашхабад всегда был гостеприимным городом, надеюсь, он останется таким и в будущем. И ещё: Ашхабад для меня не просто малая родина, место, где похоронен мой отец, где ещё живут люди, с которыми я провёл лучшие годы моей юности, которых я помню и люблю. Это ещё и солнечное тепло, тот особый воздух, который окружает меня, согревает всю жизнь. Ашхабад для меня – это навсегда.

…Шёл уже третий час беседы, вместо отведённого мне одного. Филатов стал уставать. Нина показала глазами: пора заканчивать.  Я обнял Мастера и почувствовал под руками худенькое, почти бесплотное тело. Дай Вам Бог, Леонид Алексеевич пережить выпавшее на Вашу долю испытание, и пусть Вас никогда не оставят мужество и терпение, Вера, Надежда, Любовь.

Через три года после этого интервью, в октябре 2003 года Леонида Алексеевича не стало. Я позвонил Нине Шацкой, выразил соболезнование от всех туркменистанцев. Несмотря на то, что за последние годы у Филатова брали интервью десятки теле-, радио и газетных журналистов, она помнила нашу встречу.

Многие задумки  Мастер не успел завершить, но и того, что было сделано нашим замечательным земляком за сравнительно короткий, но яркий, насыщенный творческий период, достаточно чтобы сказать – жизнь прожита не зря. Если он и не преодолел болезнь, то, во всяком случае, перенёс её  достойно и с потрясающим мужеством. Он победил смерть, оставшись в своих книгах, фильмах и в нашей памяти.

Я хожу по улицам, по которым когда-то ходил Леонид Филатов. Вот школа, где он учился, вот здесь стоял дом, где жили его семья, а на этом месте была редакция, куда он носил свои рукописи. Человек ушёл, а душа его, согретая солнцем, осталась с нами. Мы рады, что знали его, и всегда будем ему друзьями.

0