Однажды осенью…

Однажды осенью…

Вот и наступила долгожданная нежная, как бархат, светлая, красочная туркменская осень, словно созданная вдохновением поэтов, художников, композиторов. Дни стоят еще жаркие, но солнце, щедро протягивая к тебе свои лучи, уже не обжигает, как это было еще совсем недавно, а гладит мягко и ласково.

В осени всегда есть что-то притягательное, загадочное, словно она пишет на своих листьях зашифрованные послания или пожелания, предлагая их разгадать. Но осень может не только загадывать загадки, но и творить чудеса. В этом я убедился, познакомившись с человеком, встреча с которым навсегда осталась в памяти.

Однажды, в октябре, по заданию редакции я отправился в командировку в один из небольших городов на северо-востоке Туркменистана. Закончив дела, ожидая поезда, я сидел на скамейке в привокзальном скверике, просматривая сделанные записи. Краем глаза заметил, как к скамейке, опираясь на палочку, приближается пожилой мужчина в сером плаще. Увидев меня, он остановился в нерешительности, раздумывая – сесть на лавочку, или подождать, пока ее освободит незнакомый человек.

— Пожалуйста, присаживайтесь, — предложил я, — показав на место рядом с собой.

Мужчина приподнял шляпу, благодарно кивнул и опустился на скамейку. Некоторое время мы молчали: я листал блокнот, сосед смотрел вдаль, думая о чем-то своем. Так продолжалось недолго: повинуясь неуемной репортерской привычке интересоваться жизнью встреченных людей, я извинился и спросил, местный ли он житель или приехал к кому-то в гости?

Мужчина посмотрел на меня, о чем-то задумался, и сказал:

— Да, я живу в этом городе, хотя родился в другом. Но этот стал мне родным.

— Прекрасная в этом году осень, — сказал я.

— Осень всегда прекрасна, только теперь она стала для меня еще и грустной, — ответил мужчина.

— Почему грустной? – спросил я.

И вот тут я хочу привести его рассказ, который запомнил наизусть.

Он родился в небольшом поселке в российской глубинке. Ему было семнадцать, когда началась война. Служить довелось в разведке. В Вене, при обследовании домов, где могли скрываться остатки гитлеровцев, их разведгруппа подорвалась на мине-ловушке. Три человека из семи погибли на месте, другие получили ранения, в том числе и он.

Осколки мины посекли ноги, задели правую руку. В медсанбате врачи извлекли часть осколков, но один, самый крупный, трогать не рискнули – кусок металла прижался к вене, как нож бандита к шее заложника, операция могла вызвать большую кровопотерю, что в походных условиях привело бы к смерти. Осколок так и остался в ноге. Потом был госпиталь, долгое лечение, и путь домой.

Вернулся он на пепелище: дом их был сожжен вместе с домами других сельчан, а родители и младшие братья погибли. Оставалось ехать в Туркменистан, где жила его сестра с мужем и детьми.

В купе плацкартного вагона напротив него сидела молодая женщина. Она следила за тем, как человек в гимнастерке ловко, одной рукой пристраивает под полкой свой фанерный чемодан, потом взглянула ему в глаза и улыбнулась. Мужчина смущенно улыбнулся в ответ. Разговорились. Он рассказал попутчице о своей судьбе, она поведала о себе. Нет, не вдова. Муж вернулся с фронта, но до дома так и не доехал, остался у другой женщины. Она живет одна, воспитывает пятилетнего сына, работает в районном доме культуры, а сейчас возвращается с областного семинара.

Стояла осень. Женщина смотрела в окно, а он смотрел на женщину, на красивый, четкий профиль и видел, как золотятся ее волосы в лучах заходящего солнца. На одной из станций женщина сошла, помахала на прощание рукой и скрылась в здании вокзала. Он запомнил название станции. Поезд двинулся дальше на восток. За окном проплывала темнеющая пустыня, над которой уже загорались первые звезды, но его не волновал этот причудливый лунный пейзаж, ему казалось, что он все еще видит в оконном стекле лицо незнакомой женщины и ее отливающие золотом волосы.

Дома у сестры его никто не встретил. Соседи сказали, что она, получив «похоронку» на мужа, собрала дочек и уехала в какой-то российский город, где жила ее свекровь. Он прошел по пустым комнатам. На столе лежала записка от сестры с указанием их адреса. На стене висел рисунок, который он нарисовал много лет назад, еще мальчишкой.

Страсть к рисованию пробудилась в нем с детства. Рисовал в школьных тетрадках, на полях газет, на любой бумажке, попавшей в руки. Однажды отец купил ему настоящий альбом для рисования и карандаши. Он рисовал, потом стирал рисунки и снова рисовал на освободившемся месте. Один из таких рисунков – дом и сад, висел на стене в доме у сестры.

С карандашами он не расставался и на фронте, рисовал портреты однополчан. Сколько радости приносили родным и близким солдат долгожданные письма, с которых глядело на них лицо отца, сына, мужа или брата. Для скольких жен и матерей эти портреты стали последней встречей с любимыми людьми!

Переночевав в пустой квартире, он отправился на вокзал, взял билет на поезд и двинулся обратно. На станции, название которой все эти дни не выходило из головы, спросил, как найти дом культуры. Долго сидел на скамейке, о чем-то раздумывая, затем поднялся и решительно двинулся навстречу судьбе. Увидев недоуменную улыбку своей недавней попутчицы, объяснил: «Уж очень городок мне ваш понравился».

Его приняли на работу шофером на автобазу, которая обслуживала буровые в Каракумах. Изо дня в день, колеся по пескам, он с каждой поездкой открывал для себя все новые оттенки пустыни, поражался пластике каракумских барханов и пытался понять, чем же его так притягивает эта суровая, казалось бы, земля.

В свободное время рисовал. Писал каракумские ландшафты, находя в них все новые оттенки, озера в пустыне, портреты буровиков, чабанов, жителей поселков в Каракумах. Но больше всего его привлекали необычные краски туркменской осени. Он не мог объяснить себе, отчего осень таким загадочным, непостижимым образом проникла в его душу. Но догадывался, что связано это, конечно же, с той милой женщиной, которая так неожиданно завладела его сердцем и душой. Она стала не только его женой.

Шли годы… Все чаще стали беспокоить долго не дававшие о себе знать ранения. Вначале боль ударила по ногам. Ударила, но не подкосила. Он передвигался, опираясь на палку, но работу не бросал. Если в дальнем рейсе приходилось задерживаться у буровиков – забирался в кабину и отводил машину в сторону, чтобы никто не видел его мучений. Он терпел, сколько мог, но боль все упрямее заявляла о себе.

Работу пришлось оставить. Трость сменили костыли, а потом он и вовсе слег. Два года был прикован к постели. О том, чтобы продолжать рисовать, не было и речи – перестала слушаться израненная рука.

Боль ломала и корежила его. Он метался по кровати, а по стенам и потолку, как бы сочувствуя ему, метались тени деревьев, раскачиваемых ночным ветром. Последнее время, когда приходила большая боль, он стал ловить себя на том, что вновь и вновь перелистывает страницы своей жизни. Детство, война, поезд, любимая женщина, кисти, краски и конечно же та незабываемая осень… В ту ночь, вынырнув в очередной раз из забытья, он подумал: «Выходит, я подвожу итоги? А дальше что? Тишина? Нельзя сдаваться на милость врагу. Если ты сейчас не встанешь и не начнешь работать – ты умрешь».

С трудом опустившись на пол, он вытащил из-под кровати старенький фанерный чемодан, достал подрамник, свернутый в рулон холст, кисти, коробку с красками. Передохнул, потом загрунтовал холст, подождал, пока высохнет полотно, смешал на картонке краски…

Он уже знал, что будет рисовать. Перед тем, как приступить к работе, несколько минут смотрел на ее изменившееся с годами, но по-прежнему дорогое, родное лицо, на которое уже ложились рассветные лучи. Взял кисть и стал наносить первые мазки.

Рука дрожала, и линии выходили неровными. Тогда он укрепил холст на столе, уперся локтем в столешницу, обхватил правую руку левой, и опять принялся за работу. Постепенно рука стала действовать все увереннее, работа пошла быстрее.

Он рисовал, не отрываясь от холста, не давая себе передышки, боясь, как бы не онемела рука. Очнулся только когда услышал за спиной шорох. Жена смотрела на холст и вытирала ладошкой катившиеся по щекам слезы. На холсте была изображена молодая женщина, глядящая в окно поезда, и лучи закатного солнца золотили ее волосы.

Они прожили вместе долгую жизнь. Часто приходили посидеть на вокзальной скамейке, и никогда не забывали тот прекрасный октябрьский день, который привел их друг к другу… И тогда я понял, почему осень теперь стала для него грустной. Он остался один.

Подошел поезд, мы попрощались, крепко пожав друг другу руки. Это была одна из самых дорогих и памятных для меня командировок. Я глядел в окно вагона и понимал, что для кого-то осень — просто время года, для кого-то – знак судьбы.

Владимир ЗАРЕМБО