Нет  неизвестных  солдат…

Нет неизвестных солдат…

Здравствуй, брат! Здравствуй, пропавший ты мой!  Вот опять я пришел с тобой поговорить. Знаешь, мы никогда не верили, что ты исчез. Не может человек сгинуть бесследно. Когда в сорок третьем от твоего командира пришло извещение о том, что ты пропал без вести, мама сказала:

— Это ничего не значит… Может быть он в плену. Или лежит в госпитале с тяжелым ранением, поэтому и не подает вестей. Но пропасть он не мог!

Я верил маме, и мы оба жили с этой надеждой долгие годы.

Тогда, в сорок первом, мне было шесть лет, но я хорошо помню тебя, брат!  Помню, как ты уходил.

Помнишь? Вы собрались во дворе нашего дома на двенадцать семей, взрослые расставили столы и каждый принес с собой какую-то еду.

Потом пришли ребята и девчонки из твоего класса. Наш сосед вынес радиолу – она была одна на весь дом, — и все танцевали.

Я даже помню, что это был фокстрот «Рио-Рита» — самая популярная довоенная мелодия.

Уже после войны, когда мы купили свой приемник с проигрывателем, я достал  такую же пластинку и часто слушал ее. Каждый раз опять и опять погружаясь в тот жаркий летний день, когда мы виделись с тобой в последний раз.

Отца нашего я помню плохо – у него же была другая семья, и мы встречались нечасто. Но я помню, что он тоже  пришел тебя проводить.

Они сидели с мамой на скамейке и долго о чем-то разговаривали. Я сидел у отца на коленях, пока не заснул.

Через месяц на войну ушел и отец. Его мы тоже больше не видели. От отца пришло всего два письма, и мама до конца жизни хранила их в своей шкатулке вместе с его фотографиями.

Мне она их не читала. Но я сам однажды залез в мамину шкатулку и прочитал отцовские письма.

Нехорошо, конечно, поступил. Но тогда я считал, что имею на это право — ведь это был мой отец.

Письма были хорошие – нежные, ласковые. А вот твои письма, брат, мама читала вслух. И потом я их перечитывал по много раз. Потому что мама дала их мне, а я эти фронтовые треугольнички держал у себя, среди своих вещей.

Эти письма, вместе с перочинным ножиком, который ты мне подарил, и моделью планера, который ты собрал – были главным моим богатством.

В сорок втором я пошел в школу и вскоре сам написал тебе письмо. Но ответа не получил.

А потом пришло то страшное письмо, которое начиналось словами «Ваш сын пропал без вести…».

Вот тогда мама и сказала, что не верит в то, что ты пропал. В сорок четвертом мы получили похоронку на отца. Он погиб в Венгрии, неподалеку от города  со странным и длинным названием Секешфехервар.

Ты же помнишь, что мама не была верующей. Но она после всего этого стала ходить в церковь. И всегда ставила две свечи – одну отцу за упокой, другую тебе – за здравие.

На ее тумбочке появилась иконка со святым Николаем Угодником – покровителем всех странствующих. Мама верила, что ты жив. Она жила этой надеждой. И я тоже.

Потом мамы не стало. Ее не стало, но надежда, что ты вернешься, не покидала меня.

Прости, я не хожу в церковь, не ставлю поминальных свечей, я просто помню о вас – об отце и о тебе, брат мой.

Я всегда помнил и любил вас. Ваши фотографии и сейчас висят в моей комнате.

Ты всегда был рядом со мной, брат. Я учился по твоим учебникам, донашивал твои вещи и не хотел с ними расставаться до тех пор, пока они не становились совсем ветхими.

Перед сном я клал под подушку твою рубашку и засыпал в надежде увидеть тебя во сне. Я не помню, видел ли я тебя во снах или нет, ведь прошло уже столько лет.

Мне сейчас почти в два раза больше, чем было тогда отцу и в четыре раза больше, чем тебе. У меня взрослые дети, внуки, и они знают о вас. Старшего сына я назвал в честь отца, младшего – твоим именем.

После восьмилетки я окончил курсы шоферов. Надо было работать — одной маминой зарплаты нам не хватало.

В середине шестидесятых, когда появилась возможность выезжать за границу, я поехал по туристической путевке в Венгрию. В один из дней, сказав нашему «куратору» из КГБ, что заболел, я остался в гостинице. Когда все уехали, я нашел автостанцию, сел в автобус и поехал в тот самый город со смешным названием.

Там, на станции у машины стоял местный житель. Не зная языка, я жестами объяснил ему, что мне надо туда, где шли бои, где есть памятник нашим солдатам.

Он догадался и отвез меня в маленькую деревушку неподалеку от города. Там я и нашел братскую могилу и фамилию отца на мраморной доске обелиска.

Пока я стоял у обелиска шофер что-то говорил мне, но я его не понимал. Он оставил меня одного и уехал. Но вскоре вернулся с букетом цветов, который мы и положили на могилу.

Потом он принес бумажный пакет, и я положил в него горсть земли. Той земли, которая столько лет укрывала моего отца и его боевых товарищей.

Я не знаю, в какой земле ты лежишь, брат. В каком краю тебя искать. Может быть, ты окончил свои дни в плену, как думала мама. А может тебя смешал с землей разорвавшийся рядом снаряд. Не знаю…

В свое время я немало поездил по стране и каждый раз, проезжая по трассе и узнав, что в этом городе или селе есть могила неизвестного солдата, я приходил к ней и разговаривал с тобой. Вот как сейчас.

Мне нужно было поговорить с тобой, брат. Если я забыл о чем-то рассказать тебе сегодня, расскажу в следующий раз.

А теперь, прощай, мой брат. И знай: я люблю тебя и помню. Я верю, что души не умирают, а, значит, ты слышишь меня и тоже разговариваешь со мной. Я чувствую это.

* * *

Кто-то из великих полководцев сказал, что война не может считаться законченной, пока не похоронен последний ее солдат. Семь с половиной десятилетий мы ведем войну – войну с забвением, вырывая из небытия  все новые и новые имена. Но… прости нас, Неизвестный солдат, что твоя фамилия до сих пор не выбита на мраморе обелисков.

У тебя было имя, данное при рождении. Были мать и отец, друзья и родные. И они не забывали о тебе все эти годы.

Нет неизвестных солдат. Есть еще неузнанные судьбы.

Владимир ЗАРЕМБО