Ко  Дню  Великой  Победы: Отец,  помоги  мне  подняться…

Ко Дню Великой Победы: Отец, помоги мне подняться…

— Почему так темно? – подумал он. – Ночь? Но где же звёзды? Почему не видно звёзд? В мае у нас всегда яркие, крупные звёзды.

Он с трудом пошевелил рукой и ощутил под ладонью что-то твёрдое и шершавое.

— Земля? Неужели я так устал, что заснул прямо в поле?

Он протянул руку дальше. Пальцы нащупали что-то густое, мягкое и влажное, как трава.

— Трава? Нет, это волосы… Значит и младший братишка уснул рядом? Как же мы намаялись, что даже подняться не можем? А что мы делали? Чистили поле от камней или перегоняли табун? Нет, кажется, мы собирали ягнят. Не могу вспомнить. Ладно, не буду будить мальчишку. Пусть поспит — до утра уже, наверное, недалеко. Утром поднимемся и пойдём в дом. Мама принесёт горячее молоко и свежеиспечённый чурек. Мы вчера хорошо поработали, сегодня можно и отдохнуть. Но как же мы устали… У братишки до сих пор волосы мокрые от пота, а у меня рубашка никак не просыхает. Темно вокруг и сил нет встать… Руки не слушаются, тело опутало железной цепью… Отец! Где ты? Отец! Приди! Помоги мне подняться! Отец!

…А в эту предрассветную минуту, на другом краю земли, отец думал о сыне. В последнее время он всё чаще вспоминал своего первенца. Вся жизнь сына проносилась перед его глазами. Роды были трудными, и чтобы как-то помочь жене, он вместе с друзьями-односельчанами палил в воздух из ружья. Считалось, что этот древний способ должен напугать роженицу. И тогда само собой случится то, что должно случиться.

Мальчик родился слабеньким, и отец стал подмешивать к материнскому молоку кобылье. Малыш с трудом дышал, его лёгкие никак не могли набрать достаточно воздуха, и отец два дня гнал лошадь по пескам к далёкому Каспию, чтобы купить на рыбном базаре бутылочку целебного тюленьего жира.

Однако сын справился со всеми болезнями и вырос крепким и здоровым. Через пять лет появился на свет второй малыш. Отец, всю жизнь водивший то отары овец по Каракумам, то табуны лошадей по предгорьям Копетдага, не хотел, чтобы дети пошли по его стопам – хватит и одного чабана в доме!

По его настоянию старший сын, окончив восьмилетку, поступил в техникум механизации. И всё же, не давая сыну забыть о профессии своих предков, отец с раннего детства брал его во время летних каникулы с собой в поле чолуком – подпаском. Вот и в тот год, сдав экзамены в техникуме, сын день-другой побыл дома и отправился к отцу на пастбище.

Отец смотрел на сына и в душе гордился им: красивый, статный парень, широкоплечий, с крепкими мужскими руками. Такие нравятся девушкам. Кто знает, может быть через год-другой и свадьбу придётся играть?

А сын думал о том, что, побыв с отцом несколько дней, он возьмёт коня и поедет в село. Искупается, наденет чистую рубаху и махнёт в соседний аул. Всего каких-то десять километров от их посёлка.

А ведь так хочется снова увидеть ту девушку с озорными глазами, что приезжала недавно в гости к родственникам в их село.

А что ей ответить, если спросит, как он оказался в их краях?

Заблудился? Или коня приехал попоить?

Неважно, придумает что-нибудь. Главное – встретить её и разговор завязать, а там видно будет.

И ни отец, ни сын не догадывались, что планам их не суждено сбыться.

Что судьбы их уже предрешены. Что в это самое время к ним по пустыне, мчится гонец с тревожной вестью: Война… Война. Началась война!

В военкомате сыну дали на сборы три дня. Вернувшись в село, он посадил на коня младшего братишку, которому уже исполнилось двенадцать, и вновь отправился на чабанский кош, чтобы попрощаться с родной землёй.

Не навсегда, конечно. Никто никогда не прощается навсегда. Каждый, кто уходит надолго, пусть даже на встречу со смертью, в глубине души таит надежду на возвращение. И живёт этой надеждой, храня в сердце, как оберег, лица и голоса родных, любимых, друзей.

Вечером, собравшись все вместе, они разожгли костёр, сварили шурпу, вскипятили чайник. Отец долго смотрел на огонь. Он не знал, какие слова нужно говорить сыну в таком случае. Подбодрить его? Сказать, чтобы с честью и достоинством выполнил солдатский долг?

Он и без слов поймет тот молчаливый диалог, когда они бессильны, чтобы передать то, что кипит в душе.

Попросить, чтобы зря не рисковал головой?

Нет, он этого не сделает – не в характере туркмен убегать от опасности. Но сказать что-то надо. И он предложил:

— Возьми с собой коня. Выбери в табуне самого лучшего.

Но сын покачал головой:

— Спасибо, отец. Конь мне там не понадобится. В военкомате сказали, что в танковых частях воевать буду. Хотя коня могу взять – вот бумага из района – там предписывалось пригнать с собой табун лошадей. Сказали, что их тоже отправят на фронт.

Он произнёс это так обыденно, как будто говорил о привычном, само собой разумеющемся деле. И отец подумал: «Странная вещь судьба, сам никогда не воевал, а вот сына приходится отправлять на войну. И не ему, отцу, а сыну придётся смотреть в глаза смерти».

…Рано утром они отобрали из табуна несколько жеребцов, оседлали коней и двинулись домой. На хозяйстве остался младший брат.

Он, совсем еще подросток, с восхищением и завистью смотрел на старшего: вот же повезло ему. Война – это не школьная потасовка. Война — это дело настоящих джигитов!

Когда старший брат вплёл пальцы в его густую буйно заросшую шевелюру, и притянул к себе, младший совсем по-взрослому уверенно сказал:

— За нас не беспокойся! У нас всё будет хорошо!

Они ехали по степи, и сын оглядывал окрестности, покачивая головой в такт шагу коня. Со стороны казалось, что он кланяется этим холмам, траве, черепахе, неторопливо бредущей по своим неспешным делам, кустарникам душистого чабреца.

Вокруг была разлита божественная тишина. И он до боли ощутил, насколько любит эту землю. Это небо и эту тишину. В какой-то момент он резко стегнул коня и с гиканьем помчался по полю.

Отец улыбнулся, молвив про себя: «Пусть скачет, когда ещё доведётся».

Дома мать уже все приготовила к отъезду сына. Чистые рубашки, белье, полотенца она уложила в хурджун с красивой домотканой вышивкой.

Туда же сунула и кожаные чарыки – прочную, удобную чабанскую обувь. В таких можно ходить годами – сносу им не будет.

Мама, гордая за то, что так здорово придумала с чарыками, подала хурджун сыну.

— Мама, чарыки солдату не положены,- сказал сын, вынимая обувь их торбы. — В армии сапоги носят. А хурджун — это только у нас, в селе. А в армии – вещмешки положены.

Лицо женщины погрустнело.

— Ну, чарыки можешь оставить,- сказал отец. — А хурджун положи в этот свой мешок, может он тебе там и сгодится.

Все ему было жаль жену, которой так хотелось, чтобы среди казенных вещей для её мальчика было то, что напоминало о родном доме.

Мать была на удивление спокойной, будто провожала сына не на смертельную войну, а в техникум после летних каникул. Ей бы рыдать, причитать, всё-таки их сын уходит, может быть, и навсегда?

Но в её взгляде и не было намека на боль и отчаяние, горе и расставание.

Она смотрела на сына с кроткой уверенностью, что все уже заранее судьбой предписано каждому его участь:

— Всё правильно, сынок, всё так и должно быть. Ты – мужчина! Ты должен защитить себя, свой дом, свою семью, землю, где лежит прах твоих предков! И никогда и ничего не бойся… Мать выдавали только руки – они слегка дрожали, когда она протянула сыну «дога» — талисман с зашитой в него горсточкой земли и листочком бумаги с охранной молитвой, который накануне дал ей мулла.

И отец вдруг со всей ясностью понял, что прожив столько лет с этой женщиной, он до конца так и не узнал и не оценил её, что та пружина твёрдого характера и воли, непоколебимая вера в свои силы, непоказная нежность, открытость и добросердечие, которые он отмечал в своём сыне, переданы ему больше женой, чем им самим.

И еще, видя, как ласково, как нежно мать и сын глядели друг на друга, он догадался, что отец, бесспорно, должен служить примером мужества для ребёнка. Но само мужество он впитывает с молоком матери. Мать и приносит сына на этот свет для того, чтобы он защищал её – продолжательницу рода, хранительницу очага.

…Ещё не рассвело, когда сын тихонько вышел во двор, вывел из загона коня и куда-то ускакал. Вернулся только к завтраку.

А на вопрос куда ездил, ответил уклончиво:

— Отец, если к вам придёт девушка и спросит мой фронтовой адрес – примите её, не обижайте. Она замечательная девушка.

На перроне они крепко пожали друг другу руки. Отец, коснувшись твёрдой ладони сына, вдруг отчётливо осознал, что он теперь долго не увидит своего мальчика, может быть уже никогда, и что эти минуты прощания, оставшиеся до отправления поезда, принадлежат только им двоим.

Не стесняясь посторонних взглядов, он взял сына за плечи и порывисто прижал к себе. Они стояли, обнявшись, и молчали, как будто старались раствориться друг в друге. А вокруг ослепительно сиял яркий солнечный день.

Потом от сына стали приходить письма. О жестокости сражениий он почти ничего не писал, сообщал лишь, что жив-здоров, воюет, что в их части есть несколько ребят-туркмен, с которыми они в перерывах между боями поют любимые песни, подыгрывая на дутаре, переделанном из домры, передавал приветы родственникам и соседям.

Чтобы знать, по каким странам пролегают дороги сына, отец съездил в райцентр и купил в книжном магазине карту мира. Каждый раз, получив письмо, он водил пальцем по карте, отыскивая нужную страну и нужный город.

Иные названия запоминались легко, например, Курск, Сталинград, Прага, другие давались с трудом – попробуй выговори — Днепродзержинск или Секешфехервар.

Приходила и та девушка, о которой говорил сын. Милая, приветливая, скромная девушка. Она им с женой очень понравилась.

Так миновали четыре года. Последнее письмо пришло откуда-то из Австрии, а это, как уже знал отец, совсем рядом с Германией.

И вот по радио сообщили, что война закончена. Отец и мать вздохнули с облегчением: ну вот и всё! Самое трудное позади! Скоро сын вернётся.

Они сделают садака, пригласят соседей. И только тогда, обняв сына, мать заплачет. От радости, конечно. Теперь она может заплакать, чего не позволяла себе делать все эти бесконечно долгие годы, боясь, как бы соль её слёз не проникла в сердце их мальчика и не ранила его.

Отец думал о сыне. И не знал отец, что сын его, пройдя всю войну, лежит сейчас посреди перепаханного взрывами картофельного поля, неподалёку от немецкой деревни. И название этой деревни отец запомнит на всю жизнь.

Ладонь сына, коричневая от запёкшейся крови, закрывала лицо лежавшего рядом товарища, как будто хотела защитить его от падающих снарядов. От летящих комьев взорванной земли.
Другую руку он прижимал к груди, где в кармане простреленной гимнастёрки хранился оберег-дога с горсточкой родной земли.

Занимался рассвет, гасли последние звёзды… Но сын их уже не видел этих заезд.

…Сколько таких парней, знавших о других странах лишь по учебникам географии, измерили их дорогами войны.

С иноземными красотами они знакомились из окопов, сквозь щели танковых бойниц, через узкие прицелы артиллерийских орудий.

Не всегда талисманы спасают от пули, осколка, штыка: армии молодых мужчин – сыновей, братьев, любимых, остались навечно лежать в чужой земле.

И скромные фанерные памятники, и гранитные обелиски, установленные в парках, скверах на площадях тысяч городов и посёлков, служат не только напоминанием о месте последнего приюта павших солдат Великой Отечественной, но и печальным символом несбывшихся надежд, неосуществлённых планов, потерянной любви.

В них слёзы матерей и отчаяние отцов, которые уже не смогут помочь подняться сыновьям.

Владимир ЗАРЕМБО