Исповедь эмигранта: «Разлука ты, разлука, чужая сторона…»

Исповедь эмигранта: «Разлука ты, разлука, чужая сторона…»

Весь тот день нескончаемо лил дождь. Он то затихал ненадолго, то принимался идти с новой силой, словно обретая второе дыхание. Когда ливень устал, его сменил ветер. По стенам заметались тени от раскачивающихся за окном деревьев. Не зажигая света, я ходил по комнатам, разглядывая с детства знакомые вещи, как будто хотел запомнить их получше. Постоял у книжного шкафа, достал наугад книгу, полистал и поставил на место. Потом мы с мамой сели на кухне. Это был наш последний вечер перед расставанием. Я ждал машину, которая должна была отвезти меня в аэропорт.

Заслышав автомобильные сигналы за окном, мама то и дело вставала, приговаривая: «Наверное, твоя машина приехала». Я успокаивал ее, говоря, что еще есть время, что перед тем, как приехать, мне позвонят. Но она все равно вздрагивала при каждом громком гудке.

Я понимал, что мама нервничает, ей не хотелось, чтобы я покидал ее, ей было страшно оставаться одной, ведь за всю жизнь, от моего рождения до этого вечера мы разлучались самое большее на месяц-два, когда я уезжал студентом на хлопок или в отпуск с семьей. А здесь речь шла уже не о месяце, а о гораздо дольшей разлуке. И мы оба прекрасно понимали это.

Я говорил маме, что как только устроюсь в Америке, сразу начну хлопотать, чтобы забрать ее к себе. Она согласно кивала головой, но мне казалось, что она не верит в то, что это будет скоро и соглашается лишь для того, чтобы не расстраивать меня. Мне предстоял долгий путь, и ей не хотелось, чтобы я уезжал с тяжелым сердцем. Она даже шутила и старалась подбадривать меня, но мне от этого становилось еще грустнее. Что же веселого в расставании? В какой-то момент я подумал: а может не стоит затевать это путешествие и остаться? Здесь мой дом, моя мама, здесь моя родина, здесь могила отца. Но я успокаивал себя тем, что прощаемся мы не навсегда.

Раздался телефонный звонок, и вскоре за окном просигналила машина.

— Уже пора? Ну, будь счастлив, сынок, дай Бог тебе удачи. — Мама в наброшенном на плечи халате смотрела на меня влажными глазами, беспомощно опустив руки, ладошка к ладошке. Губы ее дрожали.

— Мама, как только устроюсь на работу и получу жилье, сразу приеду. Не знаю когда, но, наверное, не так скоро. Потерпи и побереги себя. И помни: я никогда тебя не оставлю.

— Езжай, сынок. За меня не беспокойся, как-нибудь выдержу. Я буду тебя ждать.

Я прижал маму к себе, поцеловал в сморщенные щеки и, сбежав по ступенькам, направился к ожидавшей машине. Обернулся и посмотрел на окно своей квартиры. Мама стояла в неосвещенном проеме окна и делала какие-то движения рукой: то ли махала на прощанье, то ли осеняла меня крестом.

Я ехал по улицам города, в котором родился и прожил всю жизнь, где был похоронен отец, где остались друзья, и мысленно прощался с ними. Потом подумал о маме, о том, что теперь она уже не ляжет, дождется сидя у окна рассвета, наденет старенькое пальто и, взяв бидон, пойдет, как обычно, занимать очередь за молоком. Я понимал, что увижу ее не скоро, но знал также, что обязательно вернусь.

Америка, Америка…

В аэропорту Сиэтла меня встречал тот самый знакомый, который пригласил в Штаты. Багажа у меня было всего две сумки. Я забросил их в кузов пикапа, и помчался навстречу новой жизни. По хорошим дорогам мы быстро домчались в живописный, разлитый, словно озерцо в лесу, поселок в графстве Кент.

Участок, окруженный высоченными и прямыми, как ракеты елями, стоял на краю поселка, или, как там говорят комьюнити. За ним сразу начинался лесок, по которому безбоязненно бродили олени. По деревьям вверх-вниз шустро сновали белки. Над цветами порхали колибри. Идиллия. Однако все оказалось не так просто, как казалось.

Чтобы не бездельничать и не есть даром хозяйский хлеб, я занимался тем, что мыл машины моих друзей, подстригал живую изгородь, подправлял садовую мебель, пропитывал ее специальным раствором, чтобы не сожрали жучки-короеды, косил газонокосилкой траву. Иногда мои новые друзья вывозили меня в Сиэтл покататься на монорельсовом поезде, погулять по городскому парку, где по выходным дням устраивались разные празднества.

Уже на следующий день по приезду встал вопрос о легализации моего пребывания в Штатах. Для этого нужно было нанимать лоера, то есть адвоката, специалиста по миграционным вопросам. Но как его найти? Мой приятель притащил толстенный Еллоу Пейджес (телефонный справочник), открыл на первой попавшейся странице, ткнул пальцем в какого-то мордастого дядьку с деланной, искусственной улыбкой и сказал: «Да вот, хотя бы этот».

Лоер абсолютно не соответствовал рекламной картинке. Куда девались белозубая улыбка и чарующий взгляд! Передо мной сидел обрюзгший мужик с ледяными глазами, без всякого намека на открытость и доброжелательность. Он равнодушно выслушал меня и сказал, что займется моим делом, но предупредил, что оплата почасовая. Причем, отсчет услуг начинался уже с того момента, как я перешагнул порог его кабинета и произнес первую фразу. Когда он озвучил сумму услуг, я погрустнел. Один час примерно соответствовал моей месячной зарплате в редакции.

Приходя по его звонку на свидания, я старался максимально сократить время общения. Лоер же старался максимально его затянуть, вызывая в офис для уточнения всяких несущественных подробностей. В итоге я каждый раз получал счет, от которого кружилась голова. Так продолжалось около месяца. В конце концов, я решился отказаться от услуг дорогого адвоката, но он сам, видимо, понял, что клиент недоволен, и сжалился надо мной. В тот день, когда я пришел сообщить ему о расторжении нашего союза, он торжественно объявил, что собрал все необходимые документы для натурализации, и теперь будет отправлять их в миграционную службу.

На следующий день я получил счет за последний визит и уведомление, что документы отправлены в головной офис миграционной службы, которая находилась в Калифорнии. Оставалось только ждать. Сколько может продлиться ожидание ответа, никто сказать не мог. Называли разные сроки – от трех месяцев до года. Только потом я узнал, что путь, пройденный мною, можно было сделать гораздо короче, проще и совершенно бесплатно.

Так, например, лоер не сообщил, что если в течение трех месяцев человек, подавший запрос на предоставление убежища или воссоединение с семьей, либо по другим основаниям не получил ответ и находится в Штатах легально, то он имеет право в истечение трех месяцев найти работу – надо же на что-то жить.

Месяца два я гостил у своего приятеля в маленьком, уютном поселке в графстве Кент. Потом меня приютил друг моего приятеля, у которого я провел еще некоторое время. Затем наступила очередь следующего благодетеля.

Проживать у друзей было, конечно, заманчиво, но надо и совесть иметь. Средства мои подходили к концу, но все же я нашел пристанище. Помог случай. В магазине «Тейст оф Раша» я увидел на прилавке газету «Русский Мир». Полистал страницы, и тут пришла мысль: а не написать ли статью? Но о чем? Как о чем? О том, что знаю — о Туркменистане. Вряд ли американские читатели смогут найти мою страну на карте. И тут я вспомнил, что приближается 9 мая, а уж этот праздник они должны знать.

Я написал о том, как в годы Великой Отечественной войны доблестно сражались воины-туркменистанцы, о том, что День Победы один из самых почитаемых праздников в стране, о том, с каким уважением и трепетом жители Туркменистана относятся к ветеранам, как берегут память о них. Отправил статью по почте, приложив свои координаты, и на следующий день раздался звонок. Звонила женщина, представилась редактором газеты, сказала, что статья ей понравилась, что они поставили ее в очередной номер, и предложила встретиться. Апартаменты, в которых она жила, находились довольно далеко от места проживания моих друзей – в красивом городишке Бельвью.

В назначенное время я подъехал к апартаментам «Каскедиан». У ворот стояла маленькая женщина с большими армянскими глазами. «Инна, — представилась она и добавила, — выходит, мы с вами соседи: вы из Ашхабада, я – из Баку». Мы разговорились, и оказалось, что у нас есть даже общие знакомые. В Штаты Инна приехала, спасаясь вместе с мамой и сестрой во время кровавого армяно-азербайджанского конфликта в Баку.

Инна предложила мне поработать для газеты. Я с удовольствием согласился. Узнав, что я обитаю у знакомых, и живут они довольно далеко от Бельвью, Инна предложила переселиться в апартаменты. Я объяснил, что недавно приехал, что у меня пока нет никаких документов, а без них в апартаменты вряд ли возьмут. К тому же у меня финансы на исходе, и когда появятся – неизвестно. «Ну, что-нибудь придумаем, — ободрила Инна, — безвыходных положений не бывает. Америка, конечно, страна строгих правил, но для каждого правила всегда найдется исключение».

Мы прошли в офис. За столом сидела миловидная женщина. Инна представила меня, и на чистом русском языке стала объяснять, что мне нужно пристанище. Женщина покивала головой, потом, на таком же до боли знакомом языке, сказала: «Ну, раз надо, значит поможем». Она показала мне мое новое жилье – крохотную однокомнатную квартирку с балкончиком, вручила ключи и сказала: «Обживайтесь».

— Как хорошо эта женщина говорит по-русски,- сказал я Инне, когда та ушла.

— Она русская. Из Молдавии, — улыбнулась Инна и добавила: «Плату за этот месяц я внесла из вашего гонорара. Надеюсь, вы не против?». Я был не против. «А вот помочь вам с финансами я вряд ли смогу – у нас нет корреспондентов и нет такой графы расходов. Здесь вам придется добывать корм самому. Надеюсь, вы с этим справитесь. Америка – страна больших возможностей. Нужно только приложить смекалку.

В тот же день я сообщил своим друзьям, что нашел апартаменты, и теперь у меня есть свое жилье и даже адрес. Вечером они завалились в гости, притащили гору посуды, диван, стол, постельные принадлежности, кухонную утварь, микроволновую печь и даже гитару, которую привез мой приятель Билл. Она и натолкнула меня на мысль подзаработать.

Уличный музыкант

Для выступления я выбрал ближайший супермаркет Бон Марше. Заняв позицию у входа в этот дорогой, элитный универмаг, я положил перед собой футляр, достал гитару, и стал перебирать струны, тихонько подпевая. При этом старался не смотреть на прохожих, как это делали уличные музыканты. Обычно они играли с отрешенными лицами, глядя себе под ноги, или в футляр от инструмента, как бы говоря: вот шел я, устал, решил отдохнуть, поиграть и попеть; я ничего не прошу, просто играю в свое удовольствие, а если вам понравилось, и вы захотели дать мне немного денег, что ж, я не против. Чувство собственного достоинства от этого ни в коей мере не страдало.

И все же время от времени я поднимал глаза, чтобы хоть мельком увидеть реакцию публики. Она была разной. Одни проходили мимо, едва взглянув на меня, другие недоуменно пожимали плечами, третьи останавливались и улыбались. И тогда в футляр летели монетки. Я благодарно кивал головой. Гастролировал я минут сорок, посчитав, что для первого раза достаточно. Прикинул выручку – накидали около семи долларов — на две пачки сигарет хватит.

Вечером в гости зарулил Билл. Привез какие-то салфетки, полотенца, вазочки.

— Ну, как гитара? – спросил он.

— Прекрасная гитара, — похвалил я и рассказал Биллу о концерте. Он слушал, и выражение его лица становилось похожим на лица тех, кто с недоумением смотрел на меня во время выступления. Только здесь к недоумению примешивался еще и ужас.

— О, май Гад! – завопил он, — ты играл возле Бон Марше?! Ты с ума сошел!

— А что такого? Играют же негры на Маркет Плэйс…

— Влад, никогда не употребляй этого гадкого слова. Не негры, а афро-американцы, иначе у тебя могут быть неприятности. Да, они играют, но только в определенные дни, и в специально отведенных местах. Все заранее согласовывается с муниципалитетом. Это закон. А ты закон нарушил. Тебе повезло, что никто не позвонил в полицию. Тебя занесли бы в список правонарушителей, а миграционная служба могла отказать в предоставлении статуса.

Больше я концерты не давал, но взамен получил другую работу.

Красная Москва

Инна познакомила меня с молодым человеком, которого звали Кристиан — помесь русского с прибалтом. Кристиан недавно женился на дочери водолаза. Сыграли свадьбу, и тесть дал денег на обзаведение своим делом. Кристиан, который был пареньком предприимчивым, работящим, сам построил свою пиццерию, напечатал рекламные проспекты и теперь ему требовались разносчики рекламы. Инна и предложила меня в этом качестве.

Каждый день с утра мы – несколько разносчиков — приезжали в городишко Рентон, получали увесистую кипу рекламных проспектов, Кристиан отмечал на карте район, где мы должны были трудиться. В дорогие апартаменты попасть было трудно – за входом велось видеонаблюдение, и несколько раз охранники заворачивали нас обратно. Иногда в не очень любезной форме.

В дешевых все было проще. Я путешествовал с этажа на этаж, и подкладывал под двери рекламные листки. Некоторые двери были пригнаны до того плотно, что листки не просовывались внутрь. Кристиан научил меня, как нужно поступать в этом случае. Положив перед собой пачку проспектов, он сделал острым ножом глубокий крестообразный разрез посередине, взял верхний листок, и в секунду надел его на круглую ручку двери. Вуаля! Работа пошла быстрее. Правда, я лишился гимнастики для спины.

В один из дней, надевая на ручку листок, я почувствовал, что из дверной щели доносится запах то ли духов, то ли одеколона. Он был не резким, не навязчивым, как запахи дешевой парфюмерии, он был изысканным, чарующим, и настолько знакомым, что я замер. Мозг усиленно трудился, отыскивая в лабиринтах своего серого вещества нужную картинку.

И она предстала передо мной, вынырнув из далекого детства. Словно наяву, я вдруг увидел маму и вспомнил этот запах – это же «Красная Москва», любимые мамины духи. Я представил, как мама сидит на маленьком стульчике возле трюмо, пудрит лицо, а рядом с пудреницей стоит изящный стеклянный флакончик в виде кремлевской башни. Мама отвинчивает крышечку, переворачивает флакон, приставляет к горлышку подушечку указательного пальца, проводит им за ушами, и по комнате разносится неземной аромат.

Я стою рядом, наблюдая за ее движениями – мама с папой собираются идти в гости, и мама, смеясь, проводит надушенным пальцем по моей щеке. Потом ваткой из пудреницы проводит по другой щеке. Теперь смеюсь и я. Пудру я стер, а запах духов еще какое-то время витал возле моего носа, навевая светлые, радостные мысли.

Но это было много лет назад, духи «Красная Москва» давно перестали выпускать. Откуда же они здесь? Может за этой дверью обитает женщина, у которой они сохранились? А что, если набраться смелости и постучать? И что я ей скажу? А может это вовсе не «Красная Москва», а похожий аромат? Так я стоял, вдыхая еще не забытый запах. И вдруг мне отчаянно захотелось бросить все, помчаться в аэропорт, взять билет на самолет и вернуться в Ашхабад. Послышались шаги на лестнице. Я быстро вскочил и, вручив поднимавшемуся на площадку мужчине рекламный листок, побежал к машине.

Работа по доставке рекламы вскоре, увы, закончилась. У Кристиана возникли какие-то разногласия с отцом его жены. Что-то они не поделили. Он продал пиццерию, развелся с супругой и уехал в Германию. Я остался без дела.

Туалетный работник

Трудиться официально я, по-прежнему, не имел права, но, как известно, безвыходных положений не бывает. Просить знакомых американцев помочь найти работу – бесполезно, они ни при каких обстоятельствах не нарушат закон, даже если это касается собственного отца. Но наши соотечественники, пусть они даже с тобой незнакомы, не откажутся помочь. Не все, конечно, но помогут.

Нашлась работа и для меня. Предложили ее мне соседи по апартаментам – два брата, самаркандские евреи Ефим и Ефрем. Братья владели небольшим бизнесом по уборке автошопов, то есть автомагазинов. При магазинах имелись автомастерские. Вот их и следовало приводить в порядок.

Проведя собеседование, братаны согласились взять меня на службу, но при этом долго умоляли никому не говорить о том, что я у них работаю, иначе им будет кердык – отберут лицензию, а у них семьи, малые дети и т.д. Напирали на то, что они никогда не взяли бы на работу человека незнакомого, без статуса, без разрешения на работу, но пошли мне навстречу исключительно ради уважения к Инне, которая просила их помочь.

Я клятвенно пообещал, что даже если меня будут рвать на клочки пинцетом, все равно останусь им верен, и не выдам нашей тайны. Правда, я постеснялся спросить, в чем будет выражаться по прейскуранту сумма страданий, дабы не посеять раньше времени в самаркандских душах работодателей подозрений в моих корыстных намерениях. Но они сами озвучили сумму: сто долларов.

— В день?- обрадовался я.

— В месяц, — успокоили они.

Сто так сто. Деньги, конечно, не большие, но мне в моем положении выбирать и капризничать не приходилось. Они предупредили, что работа в основном ночная, грязная и тяжелая.

Каждый день в восемь вечера Фима и Ефрем привозили меня к месту службы, а сами отправлялись на другие объекты. Работа была умственно несложной, но физически нелегкой. Автомастерская состояла из двенадцати боксов. В мою задачу входило посыпать пол в каждом отсеке гранулированной смесью, чтобы в нее впиталось машинное масло, которое автомеханики сливали прямо на пол. Пока смесь вбирала в себя масло, нужно было вычистить до блеска столовую и туалет, снабдить сортиры туалетной бумагой и салфетками.

Совковой лопатой я перекладывал разбухшую от машинного масла, тяжелую как цементный раствор смесь в толстый полиэтиленовый мешок. Потом, на манер Деда Мороза, забрасывал мешок за плечи и походкой того же Деда, возвращающегося после обильных новогодних возлияний, тащил мешок на площадку для мусора за автошопом. Поначалу я загружал одну треть мешка, поскольку первая попытка наполнить его до отказа и взвалить на себя, едва не сломала мне спину.

Пробовал тащить полный мешок по полу, но это тоже было нелегко. По цементной глади мастерской он еще кое-как полз, но встретившись с асфальтом, упрямился как ишак, а после моих понуканий и вздергиваний, просто порвался. Отсеков, напомню, было двенадцать, а времени на все про все – четыре часа.

Я уже хотел было отказаться от этой почетной миссии, но вспомнил мудрое изречение дедушки Ленина «Лучше меньше, да лучше». Тогда и стал нагружать мешок по силе. Постепенно сила росла, появилась рабочая сноровка, и уже месяца через три я мог спокойно взвалить на себя половину мешка. Ровно в полночь за мной приезжали самаркандские братья и отвозили домой. Расчет производился два раза в месяц.

Большую часть жизни я провел в кабинете редакции, в командировках, за пишущей машинкой, но при этом никогда не чурался работы, связанной с физическим трудом. Сбор хлопка, работа в стройотряде, разгрузка вагонов, труд на деревообделочном комбинате во время летних каникул доставляли удовольствие. Помог и опыт, полученный в автошопе. За почти полгода чистки автомастерских я до того развил спину и руки, что еще немного, и мог бы не нагибаясь завязывать шнурки на ботинках.

Так прошел год. За несколько дней до Нового, 1997 года, выгребая из почтового ящика кучу рекламных проспектов, я обнаружил среди бумажного мусора широкий конверт. Письмо было на мое имя и пришло из Калифорнии. Я вскрыл конверт, развернул сложенный вдвое лист и понял, что эта официальная бумага, и есть решение миграционной комиссии. Попытался прочитать, но не понимал смысл написанного. Полистал привезенный с собой англо-русский словарь, и нашел нужное слово – Approval, что означает «одобрено».

Итак, разрешение на работу получено, оставалось только выяснить, куда бы приложить свои силы и знания. Ну, знания, в частности мои, здесь никому не нужны, а вот оставшуюся в запасе силу можно продать. Я решил продолжить заниматься уже знакомым делом — клинингом, иначе говоря, уборкой мусора. По совету знакомых мусорщиков (а они составляли почти треть населения апартаментов), я устроился в компанию Америкэн Билдинг Мейтененс, получил рабочую форму с красивой эмблемой на кармане в виде фигуры, держащей в руках швабру и мусорное ведро, и приступил к любимому, как потом оказалось, делу.

Моя новая профессия называлась красиво — дженитор, что по-русски означает уборщик. Работа, как и в случае с уборкой автошопов, оказалась несложной, и даже более разнообразной. В шесть вечера, когда в многоэтажных офисах заканчивался рабочий день и сотрудники отправлялись по домам, мы, вооружившись ведрами, пылесосами, швабрами, щетками, мешками для мусора, тележками, заступали на службу.

Мы – это интернациональное сборище эмигрантов, дети разных народов, разных цветов кожи и разреза глаз, для кого Америка стала только пристанищем, но еще не родиной. Кто-то рассматривал эту работу, как временную необходимость перед тем, как обрести более престижную профессию, студенты – как средство оплаты за учебу в учебных заведениях, приезжие из бедных стран рады были и такому заработку.

Попадались и интеллигенты. Вместе со мной трудился бывший преподаватель философии Сибирского университета, доцент, кандидат философских и исторических наук. Ему было уже за пятьдесят, семьи он не имел, языка не знал, поэтому работать по своей специальности в Штатах не мог, и его мечтой было дотянуть на мусорной службе до пенсии и спокойно встретить обеспеченную старость.

Я не спрашивал, что ему мешало встретить ее в родной Сибири, поскольку он мог задать мне тот же вопрос. Что я мог бы ему ответить? Однажды, когда мы вышли покурить, я увидел, как он, отвернувшись, вытирает платком глаза. Я спросил, что случилось, и в ответ услышал: «Скажи, ну зачем мы здесь? Кому мы здесь нужны? Покажи, где здесь счастье зарыто…». Он махнул рукой и побрел чистить унитазы.

К трем часам ночи, надраив до блеска сортиры на нескольких этажах, зарядив туалетную бумагу в кабинках, пропылесосив все ковровые покрытия, удалив метелкой пыль со всех видимых поверхностей, собрав весь мусор, я отправлялся домой. Ночная работа меня устраивала еще и потому, что я мог чаще звонить маме. Разница во времени между Сиэтлом и Ашхабадом – двенадцать часов. Звонил я по карточке прямо с работы.

В условленное время мама уже сидела у телефона. Бодрым голосом она сообщала, что жива-здорова, что у нее все в порядке, и что она скучает по мне. Хлюпая носом, я слушал родной и такой далекий мамин голос. Стараясь тоже казаться жизнерадостным, рассказывал, что работаю в газете (о своей мусорной службе я предпочитал не упоминать), что получил официальный статус «рефьюджи», то есть беженцев, и теперь я могу заняться приглашением ее к себе. Я попросил маму открыть счет в банке, и ежемесячно посылал деньги.

Когда понемногу стала сходить эйфория от приезда в Штаты, я все чаще задумывался над тем, правильно ли поступил, оставив страну, где мне жилось не так уж плохо. Да, были проблемы, были тревожные, даже опасные моменты, но так случается во время любых кардинальных перестроек – вместе с обветшалыми зданиями под горячую руку идут на снос и еще вполне пригодные для существования.

Нужно только подождать, когда улягутся страсти и жизнь снова войдет в свое русло. Конечно, это будет уже другая река, но ведь всегда есть выбор – остаться на этом берегу или сесть в лодку и перебираться на противоположный. Уж если совсем припекло, почему бы не выбрать на жительство Россию – историческую Родину, на которой я, правда, никогда не жил, родившись и проведя всю жизнь в Туркменистане. Здесь родился и похоронен отец, здесь осталась мама, друзья, улицы, которые я исходил вдоль и поперек, кинотеатры, в которых прошло детство и юность, аллеи в парках…

Маргарита

Шли годы. С мусорной работой давно расстался, предпочитая более интеллектуальную работу грузчика на складах в Сиэтле. Обычно, меняя место работы, я и жилье подыскивал поближе к новой службе. И вот нашлась работа на складе готовой продукции в небольшом городке Рентон. Пришлось, соответственно, искать и жилье.

Практически в каждом американском продовольственном магазине есть лоток с печатной продукцией – газетами, журналами, а в них можно было найти рекламу и объявления. Я покопался и нашел свежий номер «Русского мира». Полистав страницы, наткнулся на объявление: «Сдаю комнату. Недорого». Адрес не был указан, только номер телефона и имя – Маргарита.

— Алло!- раздался в трубке приятный, несколько игривый женский голос.

— Я звоню по объявлению. Вы сдаете комнату?- сказал я по-английски.

— Да, сдаю, — ответила женщина по-русски.

— О, вы понимаете русский язык? – удивился я чистоте произношения.

— Не только понимаю, но и говорю. Я – русская. Если вам нужна комната – приезжайте.

Дом был одноэтажный, но просторный, с небольшим участком и площадкой для автомобиля. Дверь открыла женщина лет сорока.

— Владимир, – представился я.

— Маргарита, — ответила она. – Можно просто Рита. Заходите, посмотрите свою комнату.

Комната оказалась маленькой, но мне больше и не надо было. Главное, что есть стенной шкаф, большое окно, кровать и тумбочка. Так я поселился в этом доме, который стал для меня последним пристанищем.

Рита родилась в Ленинграде. Отец – эстонец, мама русская. Отца она помнит плохо, ей было три года, когда они расстались. В детстве у Риты обнаружились способности к рисованию. Она училась в средней школе и параллельно в художественной. Жили небогато. На мамину зарплату инженера в проектном институте не очень-то разгуляешься. Но мама ее человек целеустремленный и волевой: поставила перед собой задачу, значит, надо ее решить.

А цель заключалась в том, чтобы перестать, наконец, экономить на всем, считать копейки от зарплаты до зарплаты, занимать деньги у друзей и соседей. Она мечтала, чтобы ее девочка была одета и обута, пусть не лучше своих сверстниц, но прилично, чтобы у нее были такие же карандаши, краски и рисовальная бумага, как у подруг из художественной школы.

Да и самой хотелось приодеться, ведь была она тогда еще молодой и привлекательной женщиной. Ухажеры, конечно, случались, но либо институтские, либо те, с кем ее пытались познакомить. Все это было не то. Такие же одинокие и малоимущие. Ей нужен был мужчина, который смог бы сделать жизнь ее и дочери обеспеченной. Таким, по ее мнению, мог стать только иностранец.

Ленинград всегда считался Меккой для туристов. Посещая музеи, выставки, изумляясь величественным архитектурным достопримечательностям, бродя по улицам прекрасного города на Неве, они с восхищением поглядывали на красивых русских девушек. Бывало, эти взгляды благосклонно принимались, и очередная красавица меняла место проживания в одной стране на другую. Хотя браки с иностранцами в Советском Союзе не приветствовались, официально их запретить не могли.

Мама Риты записалась на курсы английского языка. Днем работала, вечером училась, по ночам выполняла контрольные задания. Вскоре она достаточно бойко изъяснялась по-английски, ушла из института и устроилась экскурсоводом в туристическое бюро. Привлекательная и общительная, она не отказывалась от предложений иных экскурсантов мужского пола провести вечер в ресторане, но решительно отвергала намеки закончить его в номере гостиницы.

Время шло, а долгожданный благодетель все не появлялся. Она уже стала жалеть, что покинула институт, но стоило ей об этом подумать, как на горизонте возник Джон. Джентльмен из Америки положил на миловидного экскурсовода не один, а сразу оба глаза. Он традиционно повел ее в ресторан, но о продолжении банкета в гостиничном номере даже не заикнулся.

Американец посещал экскурсии каждый день. К концу своего пребывания в городе на Неве, он признался, что для него было «вери хэппи» познакомиться с такой очаровательной женщиной, и он хотел бы остаток своих дней провести с нею вместе. Разумеется в Америке. Ухажер был почти вдвое старше, но это ее не смутило. А его не заставило изменить свое решение, когда избранница призналась, что имеет пятнадцатилетнюю дочь.

Уезжали они налегке, взяв только самое необходимое. Рита попрощалась с подругами по школе и художественному училищу, положила в чемодан свою любимую пластинку Аллы Пугачевой, альбомы с рисунками (кисти, краски, карандаши мама попросила не брать, сказав, что все это можно купить на месте), и вскоре самолет увез их из родного Питера в неведомую Америку.

Через два года Рита приехала в Сиэтл, поступила в университет на факультет английской филологии. В штат Монтана, где жили мама и отчим, она уже не вернулась. Рита с наслаждением бродила по холмистым улицам Сиэтла, города, где жил когда-то один из ее любимых писателей Джек Лондон, спускалась к берегу, о который бились волны Тихого океана, рисовала морские пейзажи и глядела вдаль, как гриновская Ассоль, ожидая увидеть вдали кораблик с алыми парусами и своего капитана Грэя на палубе.

Как и любой девушке, ей хотелось любви и счастья. Но Рита с грустью понимала, что она некрасива, и парни не бросают на нее взгляды. Вскоре вышла замуж, но брак продлился недолго: как только на свет появилась дочь, папаша тут же исчез с горизонта. Она не стала его искать, дав себе зарок больше не выходить замуж.

Однажды, днем раздался звонок из Монтаны, и мужской голос сообщил, что умерла мама Риты. Она закрылась в своей комнате. Вскоре за тонкой стенкой, отделявшей наши комнаты, послышались всхлипывания, а затем плач. Так, в голос, рыдают русские женщины. Я тихонько постучал в дверь. Никто не ответил. Я открыл дверь и заглянул в комнату, в которой никогда прежде не был. Рита стояла, глядя на стену, и водила по ней пальцем. Другой ладошкой смахивала со щек слезы. Она дала мне знак войти. На стене висела крупномасштабная карта Ленинграда. Позже я узнал, что карта, как и пластинка Пугачевой было все, что она вывезла из Питера на память о родном городе.

— Вот по этим улицам я ходила в школу, а вот по этой – в художественное училище. В этом парке мы с подружкой рисовали этюды, а здесь, на Неглинке, была столовая, и там готовили очень вкусные пирожки. Я до сих пор помню их запах…

В комнату вошла заспанная дочь, прижалась к маме, и тоже принялась плакать.

— Зачем, ну зачем мы уехали?! Разве в Питере нам было плохо? — в голос зарыдала Рита, гладя дочку по голове. – Никогда я не чувствовала себя такой одинокой, как здесь. Ни друзей, ни родственников. Теперь вот и мама ушла. Я даже не смогла ее похоронить – маму опустили в могилу чужие люди. У меня осталась одна Ева, которая не знает ни слова по-русски. И не знает, что такое Ленинград и какой он. Пройдет несколько лет, и я ей буду не нужна. Что делать, что делать?

…В Америке я прожил семь лет. И все это время тосковал о маме, о друзьях, о коллегах по редакции, об Ашхабаде. Америка, бесспорно, — страна больших возможностей, богатая, благополучная, красивая страна, но все равно чужбина.

В Ашхабад я прилетел теплой майской ночью 2003 года. В наш дом вошел под утро. Мама, одетая, лежала на кровати, свернувшись калачиком. Она спала и не слышала, как я открыл входную дверь ключами, столько лет путешествовавшими вместе со мной.

Меня поразило, как сильно изменилась мама за эти годы, какая она стала маленькая, худенькая и совершенно седая. Я присел на корточки, погладил ее руку с набухшими венами, потом провел рукой по волосам, по щеке. Мама вздрогнула, проснулась, и первое, что она сказала, увидев меня: «Мой сынуля приехал». Я прижал ее к себе, ощутив под руками худенькое, почти бесплотное тело, потом опустился на пол и, как в детстве, уткнулся головой в ее колени, ища защиты и спасения. Мама гладила меня по облысевшей макушке, а я плакал и не мог остановиться. Потом сказала: «Ты, наверное, проголодался. Давай пить чай». Мы пили чай на кухне, как в тот вечер семь лет назад.

Сидя на краешке кровати, обнимая маму за плечи, я рассказывал ей о своем житье-бытье там, вдали, а она слушала, всматриваясь в мое с уже немного чужими черточками лицо, и все перебирала пальцами край платья. Мама разглядывала альбом с фотографиями, который я привез, но, увидев, как она подносит их к самым глазам, пытаясь разглядеть, понял, что она почти ничего не видит. На вопросы она отвечала невпопад, и я догадался, что она еще и не слышит.

Многое изменилось за эти годы. Одиночество сделало свое разрушительное дело – мама, всегда веселая и жизнерадостная, выглядела не просто усталой, а что еще хуже – потерянной, она замкнулась в себе, как улитка в раковине, стала безучастной. Она, видимо, понимала, что должна быть другой, такой, как прежде, но забыла какой. Она уже погрузилась в этот страшный для старого человека омут заброшенности, безнадеги и отчаяния, и он не отпускал ее. Мама с трудом перенесла семилетнюю разлуку.

Я ходил по комнатам, смотрел на полузабытую квартиру, Комнаты были чистенькие – соседская девочка помогала маме время от времени убирать квартиру. Я рассматривал книги, которые как солдаты на посту стояли на книжных полках, дожидаясь моего возвращения. Мама взяла одну из книг, и достала оттуда пачку купюр. Оказывается, это были те деньги, которые я посылал ей.

«Мама, почему же ты их не тратила?», — спросил я. «Мне пенсии хватало,- ответила она. – Я копила их на билет, чтобы поехать к тебе, но теперь они мне не нужны. Я уже никуда не хочу ехать. Я хочу остаться здесь. А тебе они пригодятся. Возьми».

А потом она задала вопрос, который приготовила давно, но не решалась задать: «Ты надолго приехал, сынок? Тебе когда нужно возвращаться обратно?» Старалась говорить спокойно, чтобы вопрос получился как бы сам собой, между прочим, как естественная забота матери о делах своего взрослого сына.

Но она не смогла меня обмануть. В голосе мамы я услышал столько тоски и безысходности, что остановился и замолчал. Сквозь слезы, как через увеличительное стекло, я вдруг увидел эту маленькую, сгорбленную одинокую старушку, мою маму, самого родного для меня человека и когда смог говорить, сказал: «Я дома, я с тобой. Я от тебя уже никуда не уеду».

Город моей судьбы

Первое время я занимался тем, что бродил по городу, встречался с друзьями, однокурсниками. И тех и других осталось совсем немного – одни уехали, другие собирались покинуть город, кто-то ушел из жизни. Много времени проводил с мамой. Мы подолгу беседовали, гуляли по скверу рядом с домом. Я до боли, до слез люблю Ашхабад, город, в котором родился и прожил почти всю жизнь, город моего детства и юности.. Я ходил по улицам, по которым ходил в детстве, прикасался ладонями к деревьям, которые еще помнят меня, здесь еще живут мои друзья, девушки, которых я любил, и которые любили меня.

Ухоженный газон с аккуратно подстриженной зеленой травой… Белая башня многоэтажки, тянущаяся к небу… Тропинка, огибающая лужайку и уводящая в переулок…Еще недавно здесь стоял дом, где прошло мое детство. Солнечное, радостное, счастливое детство, наполненное теплом, светом, приключениями и открытиями. В этом доме жили мои друзья, жили добрые, веселые, заботливые люди. В те далекие годы все люди казались добрыми, щедрыми, бескорыстными. Впрочем, они такими и были.

Владимир ЗАРЕМБО

14+