Фронтовые письма: светлые строки на темных страницах войны

Фронтовые письма: светлые строки на темных страницах войны

Первым из нашей семьи на войну ушёл старший брат. Ушёл летом 1941-го сразу после выпускных экзаменов вместе с ребятами из педагогического института.

Первое письмо от него мы получили месяца два спустя. Брат писал, что проходит подготовку на ускоренных офицерских курсах в одном из городов Казахстана. В следующем, которое пришло в конце осени, он сообщал, что получил звание лейтенанта и что их, в составе стрелковой дивизии, отправляют на фронт.

Больше писем не было. Незадолго до нового 1942 года, почтальон принёс извещение, что лейтенант такой-то пал смертью храбрых в боях под Москвой. Через много лет я узнал, что брат погиб в первом же бою. Он так и не стал учителем, как мечтал, но всё же успел провести свой первый урок – урок мужества.

Мама не плакала. Она почернела лицом, замкнулась и почти не разговаривала.

«Похоронка» — маленький листочек бумаги – вмиг изменил нашу жизнь. Дом, прежде весёлый и шумный, наполнился тишиной и грустью. И запахом табака. Отец, бросивший курить много лет назад, теперь не выпускал папиросу из рук.

В тот же день я пришёл в военкомат и написал заявление с просьбой отправить меня на фронт. Но мне ещё не исполнилось семнадцати, и пришлось ждать полгода.

Мама, узнав о моём решении, ничего не сказала и не стала отговаривать. Она подолгу смотрела на меня, словно старалась навсегда запомнить каждую черточку. Прижмёт к себе мою голову и молчит. И, наверное, то тепло, которым наполняла меня мама перед расставанием, та боль, стучавшая в её груди, придали мне силы и помогли выжить.

Отец стал разговаривать со мной, как со взрослым. Мы бродили с ним по улицам города, в котором он родился и вырос, в котором появились на свет мы с братом, заходили в городской парк. Отец присаживался на скамейку возле большого платана, доставал из портсигара папиросу, и рассказывал о том, о чем не беседовал со мной никогда — о своём детстве, юности, о том, как познакомился с мамой, назначив ей первое свидание вот на этой скамейке.

А этот платан они посадили в день своей свадьбы. Отец избегал громких, красивых слов о долге, патриотизме, доблести. Просто рассказывал о себе, и я понимал: он не хотел, чтобы у меня сложилось абстрактное представление о родине, как о месте, где ты живёшь.

Он хотел, чтобы я впитал в себя мысль, что Родина – это твой дом, твоя семья, что даже вот эта скамейка в парке и этот платан — они тоже родина, и их нужно защищать, как святыню, даже если для этого потребуется отдать жизнь.

Через полгода, получив аттестат зрелости, и я покинул дом. Отец и мама провожали меня на том же вокзале, с которого отправился в свой последний путь старший брат. Мама что-то достала из сумочки и положила в нагрудный карман моей рубашки. Я хотел посмотреть, но мама остановила меня: «Потом посмотришь. Так надо, сынок, так надо. Храни тебя Бог!»

Отец взял мою ладонь и положил на неё свой старый, потёртый портсигар. Мы обнялись. Когда поезд тронулся, мама долго махала мне вслед рукой, а отец снял кепку и стоял с непокрытой головой до тех пор, пока состав не скрылся из вида.

В вагоне я разглядел то, что положила мне в карман мама – это была маленькая иконка с ликом Николая-угодника, покровителя странствующих и воинов. Мама, никогда не была верующей, но после гибели старшего сына стала ходить в церковь, и ставила свечу за упокой души своего первенца. Я положил иконку в отцовский портсигар.

Война была в самом разгаре, времени на обучение военному делу уже не оставалось. Нас почти сразу отправили на передовую.

При первой же возможности я написал домой письмо. Ответ шёл долго. Мама сообщала, что у них всё в порядке, живы-здоровы, отец по-прежнему преподаёт в речном техникуме, она трудится в эвакогоспитале, который разместили в нашем городе.

Больше писем я не получал. Может быть они и были, но наша часть попала в окружение и несколько месяцев мы пробирались к своим. За это время мы соединились с партизанским отрядом на Брянщине и били врага в тылу. Полевой почты там не было.

В одном из боёв я был тяжело ранен. Осколок снаряда угодил в грудь. Но мне повезло: он пробил крышку отцовского портсигара, изуродовал иконку и замер. Защитили меня родительские талисманы: я получил тяжёлую контузию, перелом плеча, но остался жив.

Выйдя из окружения, нашу часть расформировали, а меня отправили в госпиталь. Контузия понемногу прошла, но левая рука так и осталась висеть плетью.

Из госпиталя я написал письмо домой, а незадолго перед тем, как закончилось лечение, получил ответ. Меня встревожило, что конверт был подписан незнакомой рукой, как и само письмо. Но после первых строчек следовало разъяснение: «Здравствуй, сынок! Прости, что пишу не сама, руки дрожат и вместо слов выходят какие-то закорючки. Вот я и попросила помочь написать девушку-почтальона. Мы рады, что ты, наконец, отыскался, ведь так давно от тебя не приходило писем…» Со слов мамы, в их жизни ничего не изменилось, и это меня успокоило.

Несмотря на настойчивые требования врачей о моём комиссовании, я упросил командование разрешить мне вернуться в строй. Из дома пришло ещё одно письмо, написанное всё тем же почерком. И снова тревога: ну, допустим, мама всё ещё не может держать в руках перо, но почему ни строчки не написал отец? Всё ли дома так хорошо, как пытается меня уверить мама?

В Польше меня снова ранило – одна пуля разворотила щёку, а другая продырявила несчастную левую руку, которая уже понемногу начинала действовать. На этот раз ни о какой дальнейшей службе уже не могло быть речи.

Переправившись на пароме через Каспий, я отправил домой телеграмму о своем приезде. Поезд вёз меня по родной земле, я разглядывал своё отражение в стекле вагона и думал о том, как расстроится мама, увидев моё обезображенное лицо, и неподвижную руку.

На вокзале меня никто не встретил. Может быть не получили телеграмму? Подождав немного, я направился к стоянке машин, но вдруг кто-то окликнул меня по имени.

Рядом стояла девушка лет восемнадцати. Она ещё раз произнесла моё имя и, получив утвердительный ответ, сказала: «Здравствуйте! Я пришла вас встретить. Это я писала вам письма». На мой вопрос: «Как дома? Всё ли в порядке? » девушка не ответила. Сказала только: «Давайте пойдём пешком, я вам всё расскажу».

Мы шли по улицам города, который совсем не изменился. Девушка говорила, а у меня ком стоял в горле. Пока наша часть находилась в окружении, моим родителям сообщили, что я пропал без вести. Извещение принесла эта самая девушка.

Отец тогда сказал маме: «Теперь моя очередь. Прости, но я не смогу жить спокойно, пока не отомщу за своих детей». Собрался и ушёл вместе с ополчением. Вместо обещанного письма пришла ещё одна «похоронка». Отец погиб в Чехословакии, при освобождении Праги.

Девушка-почтальон не решилась показать маме печальную бумагу, но мама сама обо всём догадалась, почувствовала материнским сердцем, женской интуицией. Она резко постарела, стала совсем седой и утратила интерес к жизни.

Девушка приходила к ней каждый день, помогала по хозяйству, готовила еду. Но мама почти ничего не ела. Она высохла, слабела с каждым днём, и уже с трудом вставала с постели.

Однажды она вдруг попросила достать с полки чемодан и принялась укладывать в него вещи. На вопрос: куда она собирается, мама ответила: «Мне нужно ехать к детям. Они ждут меня. Я должна отвезти им подарки к Новому году». На дворе был июль.

Мама велела поставить чемодан в коридоре и попросила девушку найти машину, которая отвезла бы её к детям. Потом отдала ей ключ от квартиры и сказала: «Закроешь дверь, когда я уеду».

На другой день пришло то письмо, которое я написал из госпиталя. Девушка со всех ног бросилась бежать к маме. Дверь была не заперта, в коридоре стоял чемодан, а мама, одетая, лежала на кровати. Она уже покинула этот дом. Навсегда.

Вот тогда и стали приходить письма от незнакомой девушки, письма, которые согревали меня и давали силы выжить.

У входа на кладбище мы купили цветы. Я опустился на колени перед могильным холмиком, и мне вдруг почудилось, что я слышу негромкий мамин голос.

Я гладил руками землю, на которой уже пробивалась трава и копошились муравьи, и мне казалось, что под моими ладонями тихо бьётся слабенькое, усталое мамино сердечко.

Мама, родненькая моя! Я воевал за тебя, за нас там, вдали, и не мог подумать, что война придёт сюда, за тысячи километров от фронта, пройдется чёрным крылом беды по вашей жизни, разрушит мою семью, опустошит мой дом.

Чемодан, который собрала мама, всё так же стоял в коридоре. В нем аккуратно была сложена наша с отцом и братом одежда, фотографии и даже наши детские игрушки – всё самое дорогое, что осталось у мамы на память от нас.

Жить одному в опустевшем доме было тяжело. Днём я бродил по аллеям городского парка и часами сидел на отцовской скамейке возле большого платана. Стояла поздняя осень, парк был усыпан опавшими листьями, но светило солнце и было тепло. Дворники сгребали листья в кучи и поджигали. Горьковатый запах палой листвы напоминал мне то дым партизанских костров, то запах отцовского табака.

Девушка-почтальон навещала меня каждый день. Так же, как и при маме, она готовила еду, прибирала квартиру, стирала мою одежду. Её мама умерла ещё до войны, отец погиб на фронте.

Спустя год мы поженились. Из детского дома взяли двух малышей – пятилетнего мальчика, эвакуированного из Ростова, и семилетнюю девочку, вывезенную из блокадного Ленинграда.

Мальчик сильно заикался. Настолько сильно, что синел от натуги, стучал кулачками друг об дружку и нетерпеливо топал ножкой, пытаясь выговорить неподдающееся слово. Это было следствием пережитого им потрясения: фашисты, на глазах у ребёнка, заживо сожгли его маму. Убили только за то, что в доме нашли фотографию её мужа в форме офицера Красной Армии.

У девочки в осажденном городе от голода погибла вся семья. Она выжила только благодаря тому, что сумела выползти на лестничную площадку, где её подобрали соседи и спасли от голодной смерти, подкармливая баландой из столярного клея и лебеды. Казалось, в этих детских глазах навечно поселились страх и печаль. Немало времени прошло до того дня, когда их лица озарила первая робкая улыбка.

А потом и у нас родилась двойня. Мальчика мы назвали в честь моего отца, девочке дали имя мамы моей жены. Так появилась семья, и ожил, отогрелся понемногу умолкнувший дом.

А письмо от отца я всё же получил. Через много лет я отыскал его могилу на солдатском кладбище в Праге. Это была братская могила, и фамилия отца, выбитая на мраморной плите, стояла в бесконечно длинном списке имён его однополчан. Здесь же, в музее солдатской славы, под стеклом одного из стендов, я увидел клочок пожелтевшей бумаги с засохшими пятнами крови. И сразу узнал знакомый почерк.

Это было письмо отца, написанное для мамы и неоконченное. «Здравствуй, родная моя, любимая! Ты себе представить не можешь, как я был рад твоему письму – тёплому, доброжелательному, искреннему. Я очень долго живу без тебя – целый год. Никогда я и предположить не мог, что в мою радостную, солнечную, счастливую жизнь войдёт такое безжалостное чувство, как расставание с родными и дорогими мне людьми. Я вспоминаю наших мальчишек, и это придаёт мне силы, я думаю о тебе, и с предельной ясностью понимаю, насколько пуста была бы моя жизнь без тебя, без вас. Я помню каждую твою черточку, каждую, даже самую маленькую родинку. Я жив верой, надеждой и любовью. Верой в то, что мы победим, надеждой, что встретимся, любовью – к тебе…»

На этом письмо обрывалось. Отец не успел его дописать и отправить. Я не стал переписывать письмо, запомнил наизусть каждое слово.

Владимир ЗАРЕМБО