Share

Эдуард Асадов: «Я стою на высоком берегу Мургаба…»

Леонид КИЯШКО, журналист

г. Иваново, Российская Федерация

Далеко не все знают, что детство очень популярного поэта Эдуарда Асадова, ставшего при жизни классиком, прошло в туркменском городе Мары, который на днях, во время визита президента РФ В.Путина в Туркменистан, стал побратимом с российским Орлом.

«Детство, залитое жарким солнцем и текущее по губам струйками арбузного сока»

Стихи Э.Асадова – сколь простые, столь же проникновенные – близки миллионам людей разных стран и сегодня. Иначе не стали бы снимать фильм, герои которого изъясняются исключительно асадовскими строчками. В России в широком прокате картина, получившая такое же название, как и стихотворение «Я любить тебя буду, можно?», шла не так давно.

Это, конечно, не первый фильм в стихах. Можно вспомнить «Ромео и Джульетту» и «Гусарскую балладу», но основой для них стали поэмы, а в картине по стихам Эдуарда Асадова под одну сюжетную линию взяты строчки разных лет.

Стихи-монологи в картине разложены на диалоги молодых людей. А местом их встречи стала современная Москва. Интересно, что режиссер картины и исполнительница главной роли Мария Ефремова поставила новые интонации, научив актеров не читать, а проговаривать стихи, как обычную речь. Таким образом они ссорятся, мирятся, признаются в любви.

Фильм, разумеется, подогрел интерес и к творчеству Эдуарда Асадова.

А сборники Эдуарда Аркадьевича можно найти во многих книжных магазинах. И не только в России. Находил я их и в магазинах Ашхабада. В них и знакомые издавна строчки: «Шар луны под звездным абажуром…», «Они студентами были… ». И новые стихотворения. А еще впервые, наверное, подробнейшие воспоминания из детства поэта, которое он провел в Туркменистане.

Да и стихи первые он стал писать тоже здесь, на земле туркменской. Не те, конечно, которые попадут потом в печать, но все же… Впечатления ранних лет, как признается Эдуард Асадов, во многом повлияли на его видение мира.

В книге с названием «Не надо отдавать любимых», которую я получил в подарок именно в Ашхабаде, поэт проникновенно вспоминает родной для него Мары. Отвечая просьбам читателей, которые еще тринадцать лет назад писали ему из разных уголков мира с просьбой поделиться воспоминаниями о прожитом, он пишет:

 «Из великого множества городов, в которых мне удалось побывать, я, рассказывая о себе, должен был бы, вероятно, выделить шесть, всего только шесть».

Один из этих городов, конечно же, Мары. 7 сентября 1923 года, как пишет поэт, в этом городе «произошло событие, без которого не было бы ни моих книг и, разумеется, ни меня самого».

«Короче говоря, родился я, сразу же заявив всему родильному дому о своем появлении таким жизнерадостным криком, что вокруг звенели стекла, а старая акушерка, вздрогнув, сказала: «Ну, этот не помрет!».

Все так и было. Асадов жил и не помирал врагам на зло, пройдя Великую Отечественную. Вот что пишет поэт о своем детстве, которое не предвещало никаких бед:

«Я родился на стыке двух эпох, двух миров, двух цивилизаций, на стыке древнего и нового Востока. В моих любопытно распахнутых глазах могли одновременно отражаться и пионерский галстук, и европейский костюм, и красный на вате туркменский халат с черной бараньей папахой, и автомобиль, и входящий в город под перезвон колокольчиков длиннющий караван верблюдов с полными хурджунами фруктов и всевозможных пряностей, и сверкающий в небе самолет, и надрывно стонущий муэдзин. Короче, и старое и новое, и все выпукло, пестро, рельефно».

Асадов писал, что бездумного, беззаботного детства у человека бывает, в общем-то, мало, «до первого школьного звонка». И эти годы, были для него «щедро залиты раскаленным азиатским солнцем, пронизаны разномастным звучанием русских, армянских и туркменских песен и текли по губам прохладными струйками арбузного и виноградного сока».

Его тянули к себе почти с одинаковой силой литература и театр

Да, Туркменистан действительно запечатлелся в его детской памяти главным образом красновато-золотистой цветовой гаммой песков, солнца и фруктов.

Здесь, в родном для него городе Мары, мать с ранних лет приучала и приучила его никогда и ни при каких обстоятельствах не лгать, чего бы это ни стоило. И этому он – равно как лирический, так и гражданский поэт, учил и… продолжает учить даже после своей кончины всех тех, кто берет в руки его книги.

А с ленью маленького Эдуарда мама боролась очень просто: работой. «У меня, например, в доме всегда имелись какие-то обязанности, которых, кроме меня, не должен был выполнять никто. И это, скажем прямо, дисциплинировало».

…В Мары будущий поэт жил, пока не окончил восьмой класс. И с раннего детства, как он сам говорил, его тянули к себе почти с одинаковой силой два прекрасных и удивительных мира, имя которым: «Литература» и «Театр».

В автобиографии поэта мы читаем:

«С восьми лет писал я стихи и с этого же возраста самозабвенно занимался в драматических кружках и кружках художественного слова. Чего во мне больше? Кто я все-таки по призванию: поэт или театральный режиссер? Этого я до последней минуты так решить и не мог. А точнее, не успел. Все дальнейшее помогла определить сама жизнь».

Мерв, «Зеленый базар» и песня над великой туркменской рекой

А эти строки, воскрешающие туркменское детство поэта, в автобиографии не найти. Они появились в поздних сборниках. В очерке «Мои друзья цыгане», Эдуард Асадов пишет, знаком с ними, кажется, всю жизнь.

«Ну а если все-таки как-то конкретизировать разговор, то надо мысленно оказаться в Туркмении, в городе Мары, тогда еще Мерве, в 1928 году».

От следующих слов автора невозможно оторваться. В каждом слове есть какая-то магия. Хочется оказаться с ним на том же берегу той же речки, какой она виделась поэту почти сто лет назад:

«Я стою на высоком песчаном берегу Мургаба за железнодорожным мостом. Мне пять лет. Я бос и почти гол. Вся моя одежда – синие трусики. Тело загорело до черноты. Кожа, обожженная солнцем, облупилась на носу и плечах. Я стою и как завороженный смотрю на берег, туда, где с нынешнего утра разбили табор цыгане. Вдоль берега вытянулись многочисленные арбы и телеги. На некоторых высятся разноцветные шатры, выгоревшие от солнца. Другие разбиты прямо на берегу, возле них, сложенные из корявого саксаула, горят костры. Чуть поодаль, выпряженные из повозок, невысокие лошади и ослы с хрустом жуют снопы клевера. Голые до пояса, мускулистые и загорелые мужчины роют лопатами землю, что-то привязывают и громко о чем-то кричат друг другу на непонятном гортанном языке. Женщины в длиннейших пестрых юбках и пестрых кофтах, босоногие, суетливые, варят на огне пищу, суетятся, раздают подзатыльники детям, то ныряют в шатры, то вылезают оттуда и при этом трещат, трещат как сороки, на том же гортанном, крикливом и непонятном мне языке.

Ребятня рассыпана по берегу как горох. На мальчишках трех-четырех лет нет вообще ничего. Ребята орут, визжат, хохочут, гоняются друг за другом, ныряют в воду, приплясывают, поют, и вообще гвалт над всей этой пестротой стоит просто невообразимый. Как сейчас вижу молодую цыганку, которая, присев, возле кипящего над огнем котелка, одной рукой шевелила горящие сучки саксаула, а другой, держа огромную ложку, помешивала какое-то варево. Края ее коричневой с красными маками юбки лежали на песке. Лицо раскраснелось. Огонь, почти невидимый на солнце, жадно лизал котелок. Пища в котле кипела и булькала. Внезапно женщина поднялась и посмотрела на блестевшие под солнцем быстрые струи Мургаба, на бурлящую вокруг жизнь, на кружащихся в вышине голубей и вдруг неожиданно запела красивым, грудным и удивительно звучным голосом.

Она пела, все убыстряя и убыстряя темп, покачивая бедрами и словно приплясывая и помахивая в такт песни ложкой. И тут же, отделившись от кучи ребят, подбежал к ней мальчишка лет восьми-десяти, вероятней всего сын. И, обняв женщину, мгновенно, без малейших усилий врезавшись в песню, вошел в ритм и запел звонким гортанным дискантом. И так они хорошо, дружно и слажено пели, что шум вокруг них стал затихать. У берега песню подхватили два или три мужских голоса, и незнакомая яркая и многозвучная песня поплыла над Мургабом, утопая на той стороне в густой листве городского парка.

Я стоял под солнцем, не ощущая жары, смотрел во все глаза и слушал во все уши. Да что там во все уши! Во все горячее мальчишеское сердце! Сколько дней стоял у Мургаба табор? Бегал ли я туда вновь или нет? Абсолютно не помню. Было мне, повторяю, только пять лет. И впечатления врезались в сознание как бы отдельными кадрами. А вот пьянящую красоту той жаркой и радостной песни, впитанной всей моей мальчишеской душонкой, помню и по сей день!».

В этом же очерке Асадов очень ярко описывает еще один коротенький туркменский эпизод:

«Зеленый базар» в Мары. Горы полосатых арбузов, янтарные дыни «чарджуйки», желто-зеленые дыни «вахарман», холмы фиолетовых баклажанов, пунцово-желтых фиников, которые назывались «фениками», высоченные горы зеленого и красного винограда, оранжевые халаты, черные и серые бараньи папахи, а посередине всего этого разноцветья и шума – пожилая быстроглазая цыганка в золотисто-черном платке с бахромой, сидящая на большом, теплом от солнца камне, раскидывающая на перевернутом ящике карты, ловко выбрасывая их из колоды».

Вокруг и правда, как пишет Асадов, столько впечатлений: «столько людей, и света, и красок – успевай только таращить глаза».

В сборнике, о котором я упомянул, к слову, есть снимок, на котором поэт запечатлен в таком волшебном городе его детства – Мары…