Режиссер Курбан Чарыев: памяти друга и учителя

Режиссер Курбан Чарыев: памяти друга и учителя

Студенты в прежние времена не только учились, просиживая в аудиториях и сдавая экзамены злым и реже — добрым преподавателям, но и выполняли свой сыновний перед социалистическим государством долг, полезно для общества трудясь на неухоженных колхозных полях союзных республик. И если российские студенты по осени собирали картошку, то мы в Туркменистане были заняты сбором хлопка. В чем-то забавная была пора – учебы и преподов нет, родители — в городе, а мы как взрослые сами по себе. Нас худо-бедно кормят да еще денег выдают за собранный хлопок.

В самом начале 70-х годов прошлого века (как это было давно), возвратившись из первого хлопкового похода, я узнал, что в университете создается свой самодеятельный студенческий театр. Об этом сообщала картонка, пришпиленная на доске объявлений в просторном холле университета.

Мне тогда сразу подумалось: а почему бы не попробовать себя в художественном творчестве? Тем более, что небольшой опыт сценической деятельности у меня был. Участие в школьном спектакле «Руслан и Людмила».

Правда, спектакль  получился провальным, но, может быть, на этот раз повезет? А вдруг во мне проснется дремлющий до поры талант артиста, и я обрету свое настоящее призвание – блистать на сцене!

Жаль, что тогда я не вспомнил об одной особенности моего юного организма – плохо переносить скопление людей в замкнутом пространстве.

В семь часов вечера я пришел в актовый зал, где уже собралось несколько особей, в основном филологов мужского и женского пола. Нашим Станиславским и Немировичем-Данченко одновременно стал худощавый, усатый и патлатый пятикурсник Курбан Чарыев. Он был старше нас, так как до поступления в университет успел отслужить срочную службу на Чукотке, недалеко от поселка Уэлен – а это самый край не только Советского Союза, но и всего Евразийского континента. И место, где Курбан служил – было там, где стыковался Северный Ледовитый океан и Берингов пролив, разделявший Азию с Америкой. До сих пор не понимаю, как он там смог выжить?

Возвращаясь после демобилизации домой, Курбан случайно встретил в Москве знакомого ашхабадца — Леонида Филатова. Да, да! Того самого Филатова, который через несколько лет сыграет в первом советском фильме-катастрофе (некоторые его называли «фильмом ужасов»). Но когда Курбан, возвращаясь с Чукотки в Ашхабад, встретил в Москве Леню Филатова, тот еще не был знаменит — он только-только окончил Щукинское театральное училище, но уже работал у Юрия Любимова в Театре драмы и комедии на Таганке.

Через пару дней совместных ностальгических воспоминаний об Ашхабаде Леня Филатов предложил земляку потрудиться в театре. Не актером, разумеется, а работником сцены. Года хватило парню из туркменского села, вчерашнему солдату, понаслышке знакомому со сценическим искусством, чтобы насквозь пропитаться сладкой отравой театра.

Закулисье Таганки стало его театральной колыбелью. Здесь, поддавшись творческому настрою совсем еще молодых Владимира Высоцкого, Валерия Золотухина, Леонида Филатова, Аллы Демидовой и других таганковцев он начал писать стихи и небольшие рассказы. Иногда колоритного Курбана  занимали в массовках. Тогда он и понял, что отныне его дальнейшая жизнь – театральные подмостки!

Уже учась в Туркменском государственном университете, Курбан время от времени помогал режиссерам ашхабадских клубов и домов культуры в постановке одноактных спектаклей на производственные темы. Потом приступил к самостоятельному творчеству. Первый спектакль, созданный им в стенах университета, назывался «Маяковский» — слабый отголосок знаменитого Любимовского спектакля «Послушайте!».

Хотя, это была не в полном смысле театральная постановка со сценами, мизансценами, декорациями, актерами, антрактами, буфетом, а такой  моноспектакль с кубами в одном действии. На сцену выносили большой куб из фанеры, покрашенный в красный цвет. На нем была написана буква «М». Из-за кулис выходил Курбан-режиссер, становился возле куба, вглядывался в лица зрителей и в сопровождении классической музыки, читал одно из стихотворений Маяковского. Затем свет гас, потом снова загорался, и на сцене стоял уже следующий куб с буквой «А». И снова музыка, стихотворение, куб, музыка, классика, куб, стихотворение, музыка, и так далее.

Так, шаг за шагом, в сопровождении Моцарта, Вивальди, Баха и Бетховена автор сценария добирался до последнего куба с буквой «Й», читал последнее стихотворение, потом приставлял указательный палец к виску, за кулисами раздавался грохот, имитирующий звук выстрела, Маяковский, — то бишь Курбан, — падал, свет в последний раз гас, а когда загорался, на сцене стоял совсем уже живой и здоровый Курбан Чарыев. Он раскланивался перед публикой, а ее было немного – десятка два студентов, и пяток преподавателей…

После спектакля Курбан собрал нас у себя в комнате студенческого общежития, чтобы обсудить его творение. Поскольку он пользовался популярностью у студенческого люда, наслышанного о его недолгой работе в прославленном театре на Таганке и знакомстве с легендарным Высоцким, а также имел кое-какой авторитет у преподавателей, видящих в выпускнике-филологе продолжателя традиций национальной культуры, Курбану, в порядке исключения, предоставили не койку в общем помещении, а отдельную комнату.

Правда, для этого пришлось переоборудовать… этажный сортир. Из него удалили туалетные кабинки, оставив только один унитаз, раковину и стены, покрытые кафельной плиткой. Студенты попытались было роптать, но им дали понять, что они не в баре, а творческому человеку нужна творческая лаборатория, уединение для творческих раздумий. Вот так! А они, по большей части – прогульщики лекций и разгильдяи, поэтому вполне могут уединяться в  туалетах на первом и  третьем этажах общаги.

Разместившись в «кафельном зале» — кто на полу, а кто и на унитазе вместо табуретки, мы, считая себя творческими личностями, попивая пиво и отчаянно дымя сигаретами, внимательно слушали, как наш режиссер определял задачи театрального искусства. Рядом с ним сидели две симпатичные второкурсницы и, вытаращив на Курбана восторженные глазки, тоже делали вид, что внимательно слушают маэстро.

По теории Курбана Чарыева выходило, что любой художник, независимо от его творческого амплуа, обязан постоянно, днем и ночью протестовать.  В этом его основная задача – не соглашаться с властными структурами, которые, якобы, ставят своей целью подмять под себя оригинальность творческих личностей – все-таки влияние Юрия Любимова с его Таганкой оказало сильное влияние на тогда еще юношеское сознание Курбана.

— Конечно, протест должен быть в завуалированной форме, — утверждал он. — Иначе творческую интеллигенцию – символ протеста – просто закатают в асфальт.

— Для режиссера такой протест – его спектакли, в которых можно скрытно обличать пороки. Но делать это надо тонко, аккуратно, полунамеками, а то, порой и не разберешь, кто кого линчует.

Протестовать мы были согласны, особенно хотелось протестовать против педагогов, которые, как мы полагали, были виновными за несданные нами зачеты и экзамены. Но в рамки спектакля они как-то не укладывались. Курбан нас успокаивал, что тема эта – безусловной виновности педагогов за все наши грехи, заслуживает особого внимания, но уж больно мелкая в масштабах всемирной борьбы за справедливость. И мы, учитывая его авторитет, соглашались с ним.

Тогда Курбан нам предложил поискать что-то более злободневное. Однако ничего более значимого, чем протест против холодных чебуреков в студенческой столовой и ухода очередной  подружки к другому ухажеру в наши незрелые умы не приходило. И, видя такую сумятицу в наших головах, Курбан взял эту священную миссию на себя. Спустя несколько дней, он, собрав нас у себя в туалетной комнате, торжественно объявил, что нашел нужный сюжет:

— Мы будем ставить пьесу «Антигона»! Но не Софокла, которого вы еле-еле сдали в зимнюю сессию, а современного французского драматурга Жана Ануя.

Пьеса нам показалась очень интересной и захватывающей. Но уж очень замудреные у героев были имена — такие, что поначалу мы даже путались «кто из них кто». Все равно жалко их было, почти все к концу спектакля поумирали.

Да и сюжет был закрученный: после смерти царя Эдипа (того самого, который загадки Сфинкса отгадал), проклявшего своих сыновей Этеокла и Полиника (мы его, путаясь, называли «поликлиник») и предрекшего им междоусобицу в борьбе за власть, Этеокл изгнал Полиника и стал правителем Фив. А тот, коварный, бежал в Аргос и, собрав войско, выступил в поход против Этеокла. В жестоком поединке оба брата, пронзив друг друга мечами, погибли. Ставший правителем Фив Креонт (он же – шурин Эдипа) приказал торжественно похоронить Этеокла, а вот Полиника хоронить запретил и, нарушив традиционные родовые законы, велел отдать его тело на растерзание птицам и псам.

Но Антигона, — упрямая такая была (она — дочь царя Эдипа… не запутались?) — рискуя жизнью, выполнила религиозный обряд погребения. За это Креонт велел замуровать Антигону в пещере. Девушка предпочла смерть повиновению царю и кончила жизнь самоубийством. После этого жених Антигоны, Гемон (он же — сын Креонта) пронзил себя кинжалом. Горько оплакивая гибель сына, лишила себя жизни жена Креонта по имени Евредика. Эти несчастья привели Креонта к признанию своего ничтожества и к смирению перед богами.

А идеей пьесы было то, что лучше погибнуть, чем покориться насилию. Герои отвергают компромисс и гибнут. Эх, жалко – всех настигла погибель.

Пьеса Жана Ануя привлекла нашего режиссера тем, что основных действующих лиц в трагедии было всего трое – Креонт, Антигона и Гемон. Остальные — исполнители микро-ролей. Это вполне подходило для нашей маленькой труппы. Распределение ролей  прошло достаточно быстро. Роль Креонта досталась харизматичному, но шепелявому Сурену Мирзояну, быть Антигоной предложили симпатичной Миле Ведянкиной, а изображать Гемона поручили мне. На роли почти бессловесных стражников назначили двух закадычных друзей – невысоких, коренастых, похожих на массивные тумбы Толика Орлова и Володю Саенко.

После того, как роли были распределены, настала пора приступать к репетициям.

Но как передать зрителю древнегреческие страсти?

Этого мы не знали. Жизненного опыта было маловато. Да и откуда ему было взяться у вчерашних подростков: школа – дом, дом – школа.

— Да ты обними ее! Обними! – грозно кричал на меня из зала Курбан. – Она же твоя невеста! Чего боишься? Прижми к себе и действуй, как положено!  Жених чертов!

А мне к тому времени едва исполнилось семнадцать лет. Хотя на роль жениха я внешне вроде бы годился, но полностью выполнять его функцию еще не созрел. В отличие от школьных приятелей, которые хвастались, что уже вовсю целуются с девчонками, я эту науку еще не постиг. Полудетская влюбленность, конечно же, была, а вот до настоящих страстей дело не доходило, если не считать попытку вовлечь в свою романтическую орбиту  соседку по парте Галю Зорину.

Гала мне  нравилась, но я не знал, как продемонстрировать ей глубину всех своих чувств. И все же как-то раз я решился, и робко, с интимностью в голосе предложил после уроков проводить ее до остановки. Не своей, а автобусной.

Сработало на все сто процентов — ответная реакция была мгновенной и бурной: Гала замахнулась портфелем, чтобы выбить из моей головы немыслимые мысли о романтической прогулке, а заодно и все остальные. Я не стал дожидаться, пока тяжеленный Галин портфель сплющит мои мозги, и быстренько  ретировался.

Тот урок пошел впрок. С тех пор, после долгих бесед при ясной луне, когда очередная понравившаяся мне девушка уже поглядывала по сторонам, решая в каком направлении бежать, я осторожно спрашивал: можно ли ее поцеловать?

Впрочем, за свою жизнь я мог не беспокоиться, на свидание девушки приходили без портфелей. Подружка обреченно вздыхала, и милостиво позволяла. Целоваться я не умел, не знал, как надо это делать, и обмусоливал ей щеки, считая, что я и без того перешел порог дозволенного. Девушкам почему-то это не нравилось и, потерпев меня какое-то время, они стирали ладошкой со щек следы неловких ласк и уходили.

Следуя указаниям режиссера обнять свою невесту, я клал ладони на ее талию, держа при этом ее на таком расстоянии, чтобы ненароком не коснуться неизведанных пока мест. При команде «Целуй ее!» тыкался носом в шею погруженной в печаль Антигоны, вызывая ехидные смешки остальных участников трагедии. Мила отводила голову в сторону, и я видел, как она сжимает губы, чтобы тоже не рассмеяться. Никогда не забуду, как от нее приятно пахло жаренными столовскими чебуреками.

Правда, эту роль играл также Олег Ернев.

Как мне кажется, Олег Ернев под магическим влиянием Курбана Чарыева уже тогда твердо решил ступить на зыбкий путь искусства. И как показало время, ему это удалось.

Доставалось и другим моим подельникам по сцене.

— Ну что ты бубнишь себе под нос! — кричал Курбан на  Сурена. – Говори громко и внятно!

Сурен Креонтович делал обиженное лицо, царственно вскидывал голову, и с достоинством забрасывал на плечо край театральной занавеси, служившей ему тогой. Первую часть просьбы – говорить громко — он выполнял, но от этого и его шепелявость становилась еще более заметней.

– У меня врожденный фефект речи, — говорил Сурен.

Кто-то предложил пригласить логопеда. Но Курбан был непреклонен, иначе пришлось бы приглашать целую бригаду врачей: сексопатолога — для меня, психоневролога — для Милы, работников вытрезвителя — для стражников.

Чтобы меньше волноваться и раскованнее себя чувствовать на сцене, Вовка Саенко, Толик Орлов, и их сценический дублер Жорик Костин на репетицию приходили через пивную. Но иногда в жаркую погоду, утратив чувство меры, они выпивали лишнюю кружку холодной янтарной жидкости, из-за чего их выход на сцену больше напоминал не театральную игру, а кураж выпивох, что, в общем-то, придавало некоторое разнообразие спектаклю, превращая его из безотрадной трагедии в дешевый водевиль.

Репетировали мы ближе к вечеру, когда студенты первой и второй смены уже отучились, и зал был в нашем полном распоряжении. На вопросы родителей, куда я ухожу по вечерам, я с гордостью сообщал, что играю в студенческом спектакле одну из ролей, причем — главной.

Дни шли за днями, а спектакль все не складывался. Я по-прежнему был стеснителен и зажат, Сурен с врожденным «фефектом речи» продолжал нечто маловнятное бубнить, Мила театрально закатывала глаза и заламывала руки, стражники-выпивохи каждый раз придумывали новые способы потешить публику, режиссер чертыхался и уже устал от этой неразберихи.

А что вы хотели? Студенческий драмкружок — не Таганка.

В конце-концов, наш режиссер Курбан Чарыев, осознав, что любовную тему я не потяну, а других ролей в спектакле для меня нет, сам впрягся в образ Гемона, а мне предложил очень ответственную миссию быть осветителем. По его задумке на сцене должен царить полумрак, и только луч прожектора в нужный момент будет выхватывать персонажей, концентрируя на них внимание. Я, покорно спустившись с богемных театральных небес на реальную землю, понял, что здесь и есть мое место. Что мечтать быть знаменитым актером приятно, но мне эта участь не грозит.

Однако родителям я не стал рассказывать о моем низложении, продолжая врать про свою занятость в театре.

Спектакль готовился долго и трудно, почти полгода. Планировалось, что мы его выставим на строгий суд зрителя накануне летней сессии. Сессия летом – опасная, переводная, можно из универа вылететь, если больше лимита завалишь зачеты или экзамены. А так, глядишь, и препы, увидев нас на сцене (а меня – около нее) может и пожалеют…

О том, когда будет премьера, я родителям не сообщил. Они уже догадывались, что я расту без всякой привязанности к какой-либо профессии. Поэтому незачем им было видеть своего талантливого отпрыска в образе скромного осветителя, и лишний раз получать подтверждение моей бездарности.

На фото – Сурен-Креонт, а в глубине кадра едва виднеется лицо Саши Михайленко. Он, белобрысый, чем-то похожий на юного Есенина, приехал к нам в Туркменистан из России. Когда мы его спрашивали: «Откуда ты?», он отвечал «Из-пид Ростову». На второй вопрос: «Как ты сюда попал?», он неизменно отвечал: «Мой дядя – старый кадровый офицер, на военной кафедре в универе преподает. Я приехал к нему в гости да и поступил на филфак».

Саша по окончании университета учительствовал  в одной из туркменских сельских школ. А потом, проработав несколько лет корреспондентом  областной газеты, вернулся в родные края. Но это произойдет значительно позже…

А сейчас о том, как настал страшный, ужасно волнительный день Премьеры. Стресс — как у спортсмена перед решающим стартом: либо ты выиграешь, либо полный крах.

Несмотря на то, что все ожидали провала, зрители тепло встретили спектакль. Когда Мила-Антигона рыдала над телом Курбана-Гемона, в зале кто-то даже всхлипнул. Зажегся свет, раздались аплодисменты, все вышли на поклон, и тут я почувствовал, что кто-то слегка коснулся моего плеча. Я обернулся… Папа и мама стояли сзади и, улыбаясь, смотрели на меня.

— Знаешь, сын, а у тебя неплохо получалось управлять прожектором, — сказал отец. При этом в его голосе я не уловил и тени насмешки. – Ты направлял свет именно туда, куда надо, и получался хороший эффект.

Загадка того, как мои родители узнали о дате спектакля, решилась просто: отец позвонил в деканат и ему сообщили о дне премьеры.

Больше в студенческих спектаклях я не участвовал даже в роли осветителя.

Курбан со временем перешел работать режиссером народного театра, который базировался в республиканском Доме учителя (в наши дни там располагается министерство спорта и молодежной политики). Это очень милый, во всех отношениях приятный уголок Ашхабаде — тенистый, много старых высоких деревьев. И там же установлен памятник «светочу российской словесности – Александру Сергеевичу Пушкину».  Памятник заложили ровно 120 лет назад.

Курбан Чарыев в народном театре «Современник» при Доме учителя поставил несколько спектаклей. Один из них — «Антигона», восстановленная с новым поколением самодеятельных актеров. И, играя эту пьесу, коллектив народного театра «Современник», в 1977 году стал лауреатом Всесоюзного конкурса самодеятельных театров.

Вскоре после этого триумфа большую группу самодеятельных актеров, в основном студентов госуниверситета, пригласили на профессиональные подмостки – в ашхабадский Театр юного зрителя. Со временем они были зачислены уже в Русский драматический театр им.А.С.Пушкина.

Выходцы из народного театра, бывшие студенты-филологи Вячеслав Ткачук и его брат Валерий с семьями переехали в Россию. Славка – артист музыкального театра «На Басманной» и художественный руководитель молодежного «Нескучного театра», — дослужился до заслуженного артиста Российской Федерации.

Валерка Ткачук – работал актером, а потом и режиссером в Сызранском драматическом театре. Его сын – Евгений Ткачук (который, как утверждал отец, «родился на сцене ашхабадского театра») – ныне популярный российский актер, сценарист, кинорежиссер, сыгравший множества ролей в театре и кино. Среди них – принесшие ему славу роли бандюги Япончика в сериале «Жизнь и приключения Мишки Япончика», программиста в фильме «Стартап», Григория Мелехова в «Тихом Доне» и мн.др.

Еще один выходец из самодеятельной труппы театра «Современник», тоже бывший студент иняза туркменского госуниверситета Миша Переплеснин – ныне главный редактор издаваемого в Москве Международного иллюстрированного журнала «Туркменистан».

Олег Ернев – из числа артистов первого поколения учеников Курбана Чарыева – ныне известный российский прозаик, драматург, член Союза писателей, Союза театральных деятелей и т.п.

Список будет бесконечным, если его продолжать. И в судьбе каждого из нас Курбан сыграл важную роль. Может быть, самую главную в своей жизни.

А что же стало с Курбаном Чарыевым – другом и учителем всех нас?

В Туркменистане он работал корреспондентом областной газеты, режиссером в ТЮЗе, в театре оперы и балета. В 80-х годах Курбан Чарыев по состоянию здоровья должен был поменять климат, и он с семьей переехал в Башкирию, где долгие годы проработал — сперва режиссером Детского театра в Уфе, затем художником постановщиком в Башкирском театре оперы и балета. В сотрудничестве с другими театрами им было оформлено свыше полусотни спектаклей. Он также был в числе главных организаторов правительственных концертов и программ.

7 февраля 2011 года в интернете появилась информация: «Профессиональное искусство Башкортостана понесло тяжелую утрату – скончался заслуженный деятель искусств Курбандурды Чарыев…»

А в нашей памяти этот с вечно грустными глазами выходец из далекой туркменской провинции остался молодым и худощавым, надежным другом и добрым учителем – учителем на всю оставшуюся жизнь…

Владимир ЗАРЕМБО, специально для ORIENT